В.К. Криворученко,

доктор исторических наук, профессор

А.В. Пыжиков,

доктор исторических наук, профессор

В.А. Родионов,

доктор исторических наук, профессор

 

 

КОЛЛИЗИИ «ХРУЩЕВСКОЙ ОТТЕПЕЛИ»

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА: КОНГЛОМЕРАТ

ТОТАЛИТАРНОСТИ, АВТОРИТАРНОСТИ И ДЕМОКРАТИИ

 

Политический режим во главе с И.В. Сталиным творил беззакония от имени диктатуры пролетариата, рабочего класса. Согласно партийно-государственным документам руководящая роль в советском обществе принадлежала рабочему классу, но на самом деле от имени (и без поручения) рабочего класса ее осуществляла КПСС, партийно-государственная верхушка. В принятой ХХII съездом КПСС Программе партии на основе анализа был сделан вывод о том, что «диктатура пролетариата выполнила свою историческую миссию и с точки зрения задач внутреннего развития перестала быть необходимой в СССР». (См.: Программа КПСС. М., 1961. С.100-101). Программа ориентировала на построение коммунизма, преодоление классовых различий, укрепление социальной однородности советского общества, растущее совпадение коренных социальных интересов по мере продвижения к коммунизму.

А.П. Бутенко писал, что «рабочий класс был оттеснен от политической власти, которая была узурпирована И.В. Сталиным и его окружением, средства производства, превращенные в государственную собственность, были отчуждены от рабочего класса, оказавшегося совершенно непричастным к непосредственному управлению средствами производства». (Бутенко А.П. Как подойти к научному пониманию истории советского общества//Наука и жизнь.1988.№4.С.47. См. также его статью в журнале «Вопросы истории КПСС». 1988. №7).

XX съезд КПСС не ставил вопрос об изменении общественно-политической системы, существовавшего политического режима, не поднимал вопрос о существовании самой тоталитарной системы. Стоящие тогда у власти партийные руководители считали, что надо лишь осудить допускавшиеся извращения и искоренить их, а дальше путь к укреплению социализма и переходу к коммунизму будет открыт. (См.: XX век: выбор моделей общественного развития. История России. Ч. III. М., 1994. С. 115).

Наше исследование на основе современного знания позволяет присоединиться к высказанной в 1989 г. М.С. Горбачевым оценке XX съезда КПСС, который, с одной стороны, развенчал культ личности И.В. Сталина и осудил его методы руководства, что само по себе имело огромное значение, но с другой — «отбросив и осудив мрачные стороны сталинского режима, его крайности, в общем оставил без изменения саму бюрократическую систему», которая «сумела устоять, чему помогла и новая иллюзия, что достаточно устранить крайности сталинского режима и освобожденная энергия социализма в недалеком будущем сможет подвести наше общество к высшей фазе коммунизма». (См.: Горбачев М.С. Социалистическая идея и революционная перестройка. М., 1989. С. 14).

Интересное замечание о периоде 50-60-х гг. дает бывший первый секретарь ЦК ВЛКСМ и член ЦК КПСС С.П. Павлов уже в годы перестройки: «В чем наша трагедия, в чем, исключая, конечно, человеческие жертвы (это особая статья), самые страшные последствия культа? На мой взгляд, в том, что в нас убили смелость, мы боимся сказать "белое", когда видим белое, и "черное" - когда видим черное. Я думаю, потребуются годы, чтобы люди до конца раскрепостились». (См.: Комсомольская жизнь. 1988. №17).

Руководители страны, ЦК КПСС всячески стремились отделить культ личности от политической системы, показать, что он был инородным телом в живом организме общества. Газета «Правда» в редакционной статье «Коммунистическая партия побеждала и побеждает верностью ленинизму» уже в апреле 1956 г. писала, что весь ход исторического развития Советской страны опровергает подобные измышления о связи культа личности с советской политической системой, не оставляет камня на камне от такого рода попыток с негодными средствами. Орган ЦК КПСС убежденно и однозначно указывал: «Политика партии во все периоды ее истории была и остается ленинской политикой». (См.: Правда. 1956. 5 апреля).

ЦК КПСС требовал давать отпор всем тем, кто очернял героическую деятельность советского народа, кто пытался пересмотреть политические и идеологические решения и указания партии. Тем самым партия отметала всякую возможность объективной оценки нашего развития, оценки политической системы, ее модернизации, изменения даже на основе социалистической идеи. В то же время после смерти И.В. Сталина имелась реальная возможность устранить тоталитарные элементы в жизни общества, уйти от авторитарного режима, отойти от ненаучного видения социализма, перейти к новым подходам в социалистическом строительстве, в развитии экономики. Но этого сделано не было.

Приходится признать справедливость слов Милована Джиласа: «Советская система не располагает сколько-нибудь значительными или обнадеживающими внутренними способностями к подлинно радикальной реформе этой системы, а отсталость и коррупция неумолимо толкают ее к экспансии».  (См.: Джилас М. Предисловие // Восленский М. Номенклатура: господствующий класс Советского Союза. М., 1991. С.11).

 

 

В обществе укреплялось мнение, что укрепление и развитие социализма в СССР было возможно путем модернизации существующей системы — развития хозяйственного механизма, расширения экономической свободы коллективов и отдельных тружеников. Профессор истории А.А. Данилов справедливо отмечал: «Построение в СССР индустриального общества требовало замены не только прежнего хозяйственного механизма, но и устаревшей политической системы. Новая общественная модель должна была ориентироваться на построение в СССР постиндустриального общества. Однако этого не произошло ни в начале 60-х гг., ни позже». (См.: Данилов А.А. Реформы "сверху" и стагнация в обществе.1946-1985//ХХ век: выбор модели общественного развития. История России. Ч.3  М., 1994. С.128).

Приведенные соображения политиков и ученых можно продолжить, подобное мнение зрело в обществе, необходимость существенных перемен в основе общества, его политической системе осознавалось т.н. «рядовыми гражданами», которые каждодневно ощущали эту систему. Только в 1989 г. журнал «Известия ЦК КПСС» стал публиковать письма трудящихся в высшие органы партии, лично Н.С. Хрущеву, на которого возлагались особые надежды по поводу совершенствования советской политической системы.

Целесообразно здесь сделать отступление от канвы исследования. На Н.С. Хрущева смотрели в свое время как на новатора, способного сломать сталинизм в своей основе, даже развить демократические основы общества. Этот период и непосредственно в связи с именем Хрущева именовали с  удовлетворением и надеждой «оттепелью». Так же и на М.С. Горбачева смотрели как на личность, способную революционно отойти от затхлости в советской системе, прийти к пониманию истинного социализма, его называли «прорабом перестройки», его политика и конкретные действия встречали широкую поддержку народа — а это главное.

Но ни Н.С. Хрущев, ни М.С. Горбачев не смогли реализовать эти надежды граждан Отечества, они не могли выйти из «трясины» существовавшей системы, политического режима. Горбачев уже в первые годы перестройки осознал, что главным тормозом общественного развития является коммунистическая партия, присвоившая себе право быть правящей партией, руководящей силой всего общества, всех его институтов. Если Хрущева сдерживали деятели из бывшего ближайшего окружения Сталина, то Горбачева сдерживал партийный аппарат, который был заинтересован в сохранении режима и существовавших при Сталине, Хрущеве, Брежневе порядков и который не без основания боялся результатов перестройки, ее возможных последствий для самой партии и ее аппарата, а, следовательно, для них лично. В параллельности процессов 1953-1964 и 1985-1991 гг. глубокий смысл понимания сдерживающих механизмов развития политической системы.

Возвращаясь к канве исследования, сошлемся на письмо учительницы М. Николаевой в ЦК КПСС, которое она написала в ноябре 1956 г., то есть на самом начальном этапе возможных преобразований советской социалистической системы. Она писала: «Товарищ Хрущев! Вы смелый человек, возьмите на себя еще раз смелость, скажите прямо, что 26-летний опыт показал, что колхозы себя не оправдали, нужна иная форма организации сельского хозяйства. Необходима материальная заинтересованность каждого участника сельхозартели, да такая заинтересованность, чтобы выгоды от новой формы хозяйствования сказались в первый же год... Нужно также развить настоящее соревнование коллективов, связанное с материальной выгодой. Никакого капитализма здесь не будет, а жизненный уровень рабочих и производительность труда резко поднимутся. Соревнование же, которое есть у нас сейчас, — это бумажное соревнование». (См.: Известия ЦК КПСС. 1989. №6. С. 149).

Это только один сюжет политической системы, существовавшего режима. Такое же отношение было к органам законодательной власти, которые были больше бутафорией, нежели действенной силой. После принятия Конституции СССР в 1936 г. сложилось такое положение, что Верховный Совет СССР, его президиум ограничивались лишь принятием законов, они даже не имели права заслушивать отчеты министров, руководителей ведомств. Государственное управление страной преимущественно осуществлялось Советом Министров СССР, который в свою очередь действовал под непосредственным руководством ЦК ВКП(б). Тем самым Верховный Совет утратил ту роль, которую в первые годы существования советской власти играли съезды Советов и сессии ВЦИК и ЦИК СССР. Эта конструкция государственного управления осталась неизменной в послесталинский период, во многом она сохранялась до распада СССР и даже сейчас, когда Государственная Дума Федерального Собрания России неправомочна назначить вице-премьеров правительства, министров, руководителей ведомств, даже таких, как министры обороны, внутренних дел, иностранных дел.

Впервые авторитетно о несовершенстве советской политической системы поставил вопрос Ю.В. Андропов, будучи в должности генерального секретаря ЦК КПСС. Это было в 1983 г., то есть за два года до начала реформы, вошедшей в историю в определении «перестройка». Здесь также считаем необходимым обратить внимание на то, что Андропов в 1967-1982 гг. являлся председателем Комитета государственной безопасности СССР, кандидатом в члены и членом политбюро ЦК КПСС, с 1982 г. — генеральный секретарь. Следовательно, он имел авторитетную и достоверную информацию о положении в советском обществе, об экономических и политических процессах. И вот этот человек, руководитель высшего масштаба, столь образованный и информированный, сразу же после того, как стал первым лицом в партии и государстве заявил: «…Мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным способом проб и ошибок». См.:  Андропов Ю.В. Избранные речи и статьи. М., 1983.С. 294).

Отмечая смелость и заслугу Ю.В.Андропова в такой постановке вопроса, вместе с тем возникает более существенный вопрос — как же могло жить, развиваться советское социалистическое общество, если «верхи», призванные вести это общество, развивать марксистско-ленинскую теорию, практически не знали этого общества, не оценивали глубоко научно причины его достижений и сдерживающие факторы развития. В этом плане Н.С. Хрущев имел возможность начать фундаментальное познание советской системы и ее реконструкцию. И здесь, по нашему мнению, не последнюю роль играло то, что сам Хрущев и многие из высшего руководства страны были малообразованными людьми в общечеловеческом измерении и схоластическими марксистами. По прошествии времени прочтение трудов М.А. Суслова, который считался главным идеологом коммунистической партии, главным разработчиком марксизма-ленинизма в новых исторических условиях, оставляет самое грустное впечатление, разработка (если это можно назвать разработкой) революционной теории осуществлялась, повторим, идеологом партии, не по существу, не в коренной основе, а сугубо поверхностно, парадно-трафаретно, догматично.

Профессор политических наук, руководитель Русского исследовательского центра США А. Мейер в вышедшей в 1965 г. в США книге «Советская политическая система. Ее истолкование» предлагает обобщенный портрет поколения руководителей СССР послесталинского периода — происхождение из низших классов и относительно недостаточное образование. Но это не свидетельствовало, по его мнению, об отсутствии «разума у этих руководителей».  Западный ученый писал: «Можно предположить, что они мало ценили или вовсе не ценили интеллектуальные качества, в том числе интеллектуальную честность и независимость». А. Мейер подмечает — успешно действовавшие руководители этого поколения продемонстрировали, что они весьма склонны к прагматизму, а также к жестокости. Они не высказывали никакого сожаления к тем, кого бросали в тюрьмы, пытали и убивали и кого Сталин или Ежов называли врагами народа. Мейер подмечает одну важную деталь: «Напротив, люди, устранению которых они способствовали, зачастую проявляли сострадание по отношению к своим бывшим товарищам». (См.: Мейер А. Советская политическая система. Ее истолкование. Вып.1. М., 1966. С.174. Издание с грифом: "Рассылается по специальному списку).

В литературе существуют различные  мнения о причинах устранения с политической арены Д.Т. Шепилова, который считался интеллектуалом, глубоко образованным человеком, собственно на этой почве и выступавший с критикой Н.С. Хрущева; А.Н. Шелепина, также образованного человека, стремившегося обновить состав партийных руководителей за счет молодых людей, не связанных с политическим окружением Сталина, не являвшихся проводниками и последователями сталинизма. Но все же можно сделать вывод о том, что партийно-государственные высшие руководители не желали иметь «под собой» образованные, «впередсмотрящие» кадры.

Ученые-историки В.П. Наумов, В.В. Рябов, Ю.И. Филиппов отмечали, что «политическая система нуждалась в коренной перестройке в связи с новой исторической обстановкой». (См.: Наумов В.П., Рябов В.В., Филиппов Ю.И. Об историческом пути КПСС. Поиски новых подходов. М., 1990. С. 128). Это важное замечание. Речь не идет об отходе от социализма, а о реформировании политической системы в рамках истинно марксистского его представления.

В то же время реформы первого послесталинского десятилетия сохранили старые общественные структуры власти, экономические отношения, партийно-государственное управление, судопроизводство, руководящее, правящее положение партии в обществе. Они коренные вопросы системы оказались практически незатронутыми. Вместе с тем очевидными были демократические преобразования, ограничение авторитаризма, устранение многих элементов тоталитарной системы. Командно-административная система сохранилась, но она претерпела определенные изменения. В частности, была ликвидирована возможность массовых репрессий, террора, сталинский тезис об обострении классовой борьбы в ходе строительства социализма канул в Лету.

З. Бржезинский – директор исследовательского института по изучению проблем коммунизма, профессор Колумбийского университета и профессор, доктор политических наук, сотрудник Исследовательского центра по международным проблемам при Гарвардском университете С. Хантингтон, анализируя отличие советской политической системы СССР от политической системы США, делали вывод о том, что «советскому руководителю приходится формулировать свою политику с идеологических позиций; он прибегает к аналитическим категориям, которые незаметно для него самого формируют его мысли; он поступает так, как будто соблюдает верность идеологии». (См.: Бржезинский 3., Хантингтон С. Политические системы: США и СССР. Вып.1. М., 1964. С.53. Издание с грифом "Рассылается по специальному списку").

Советская политическая система, политический режим, сохраняя свои корни, идеологические основы, способствовали возврату даже к таким тяжелейшим извращениям социализма, как политические преследования. Правда, формально были предприняты некоторые шаги к устранению возможности преследования граждан по политическим соображениям. В сентябре 1953 г. были упразднены Особые совещания при МВД СССР. В марте 1954 г. на новой основе, с иными задачами был образован Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР. Восстанавливался в правах и усиливался прокурорский надзор, были приняты меры по укреплению судебных органов. В 1954 г. ЦК КПСС принял решение о недопустимости вмешательства партийных органов в дела судебно-следственных инстанций. (См.: XX век: выбор моделей общественного развития. История России. Ч.III. М., 1994. С.114). Но проявления преследования граждан по политическим мотивам все еще имели место.

Ф.Ф. Шульц, член КПСС с 1919 г., был арестован в 1937 г. за критику культа личности и пробыл в лагерях и ссылке 19 лет. Полностью реабилитированный в 1956 году, он написал письмо в «Правду», в котором опровергал заявление Н.С. Хрущева о том, что в СССР якобы больше нет политзаключенных. Шульц был арестован в декабре того же 1956 г., отправлен судом в спецпсихушку в Ленинграде. В 1969 г. дело Шульца было прекращено за отсутствием состава преступления. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Т.2. М., 1995. С.157).

А.В. Снегов, бывший партийный работник, пробыл в лагерях 17 лет. После смерти Сталина при поддержке А.И. Микояна был освобожден и назначен заместителем начальника политотдела ГУЛАГа. Он много сделал по освобождению невинных людей. Уже после отставки Н.С. Хрущева он выступал за восстановление исторической правды. Его выступление в ИМЛ при ЦК КПСС в апреле 1967 г. при обсуждении книги историка А.М. Некрича «1941. 22 июня» послужило основанием для официального обвинения в антипартийной деятельности, после чего он был исключен из КПСС. По оценке знавших Г.В. Снегова, он был коммунистом-ленинцем. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Т.2. М.,1995.С.156).

В 1956 г. возникла группа из 9 аспирантов Московского государственного университета и молодых научных сотрудников Академии наук СССР. Они собирались выработать новую идеологию, отличную от идеологии партии, распространяли свои взгляды в нелегальных молодежных объединениях. Все участники группы были арестованы, судимы на различные сроки, в том числе аспирант кафедры истории КПСС, выпускник исторического факультета МГУ Л.Н. Краснопевцев, сотрудник Института востоковедения АН СССР В. Меньшиков были осуждены на 10 лет. В 1958 г. в МГУ была арестована группа студентов по обвинению в создании антисоветской организации и попытке устройства подпольной типографии. В 1960 г. один из организаторов рукописного журнала «Синтаксис» студент МГУ А. Гинзбург был исключен из университета и осужден на два года лагерей. Во Львове была раскрыта организация «Украинский союз рабочих и крестьян», двух ее участников приговорили к расстрелу, впоследствии замененили на 15 лет лишения свободы. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти Т. 2. М., 1995.С. 159-161).

В начале 60-х гг. получило развитие заточение инакомыслящих в психиатрические лечебницы, часть которых была тюремного типа. Практически даже за выражение сомнений в правильности того или иного политического решения (а не только за призыв к свержению власти) могли заключить в «психушку» любого человека на основании т.н. экспертизы врачей. Была изобретена специальная формула болезни, которая мало доказуема и трудно опровержима, — «вялотекущая шизофрения»; применялась и формула — «комплекс реформатирова». Этот метод борьбы с инакомыслием применялся и ранее, но наиболее массово в послесталинское время, при Н.С. Хрущеве и Л.И. Брежневе. Среди отправленных в психушки были В. Буковский, П.Г. Григоренко, А.С. Есенин-Вольпин, Д.Я. Босс и другие. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Т. 2. М., 1995. С. 165-166). 

Еще одна кампания была свойственна советской политической системе — борьба с т.н. тунеядцами, В СССР труд считался обязательным, отсюда и принудительным. В 1957 г. широко проводилась кампания против «тунеядцев», под которыми понимались спекулянты, алкоголики, хулиганы, которые не работали в государственном секторе и нарушали общественный порядок. В разряд «тунеядцев» зачисляли людей свободных профессий — художников, артистов, поэтов, не являвшихся членами творческих союзов. Эти люди становились жертвами морального террора, травли со стороны не только органов порядка, но и соседей по дому, к ним применялись даже такие меры, как арест, высылка на жительство в отдаленные районы. Такого рода судебная расправа в 1964 г. была учинена над поэтом И. Бродским.

Беззастенчиво и безнравственно вторгались в личную жизнь граждан т.н. товарищеские суды. К расхитителям и взяточникам применялись жесткие меры, сочетавшие законные и незаконные действия. Даже в законодательство была введена статья, предусматривавшая смертную казнь за расхитительство, валютные операции и прочее. На борьбу с тунеядцами были направлены народные дружинники, закон об организации которых был принят в 1957 г. Дружинники получали право надзора за общественным порядком, но в их деятельности нередко допускались явные отступления от закона. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Т.2.М.,1995.С.131-132).

Государственные органы вели ожесточенную борьбу с разного рода экономическими преступлениями, в отношении их носителей была применена даже смертная казнь. И на этот раз, как и при Сталине, правители ссылались на инициативу масс, которые призывала, как и в 30-е гг., «быть беспощадными к этим отбросам, жалким подонкам, негодяям, гадкие души которых пусты, а сами они давно уже трупы». (См.: Чистяков Н.Ф. По закону и совести. М., 1979. С. 220). В 1961 г. для прикрытия провала в экономике возродили знакомую из сталинской мифологии формулу «вредительствующих спекулянтов», якобы разваливающих социалистическое хозяйство. (См.: Ильин В.В., Панарин А.С., Ахиерзер А.С. Реформы и контрреформы в России. Циклы модернисткого прогресса. М., 1996. С. 151). За два года смертная казнь за экономические преступления была применена больше 160 раз. (См.: XX век: выбор модели общественного развития. История России. Ч.Ш. М., 1994. С.125).

В Советском Союзе не было социализма в его классическом представлении, как его теоретически представляли классики марксизма-ленинизма. Советский строй или советский социализм представлял собой больше государственный социализм. Именно через советское государство социализм советской модели принес людям многие социальные ценности, социальные гарантии: право на труд, отдых, образование, медицинскую помощь, жилье в так называемом бесплатном (за счет государства) эквиваленте, обеспечил трудящимся и пенсионерам сносный прожиточный минимум, социальную защищенность, вселил уверенность в будущем. Высокими были государственные субсидии науке, культуре, просвещению, общественным фондам потребления. В то же время социальное обеспечение было в существенно меньших размерах и менее качественно, чем в развитых странах.  И, конечно, в СССР государство не было социальным.

Н.П. Попов пишет, что И.В. Сталин «создал идеальное тоталитарное государство». (См.: Попов Н.П.  Кто выше власти // Советская культура. 1988. 26 апреля). М.П. Капустин считает, что «в СССР восторжествовали деспотический тоталитарный режим, тирания, кровавый террор». (См.: Капустин М.П. От какого наследства мы отказываемся // 0ктябрь. 1988. №4. С. 188).

Нам представляется, неправомерно однозначно определять существовавший в СССР режим как тоталитарный. В книге «XX век: выбор модели общественного развития» сказано, что в результате преобразований 1953-1964 гг. тоталитарный режим, установленный при Сталине, дал лишь трещину и продолжал свое существование. Следовательно, и в 50-х, в последующие годы в советском обществе, по определению авторов, был тоталитарный режим. (См.: XX век: выбор модели общественного развития. М., 1994. С. 119). В книге «История России», изданной как экспериментальное учебное пособие для учащихся средних школ, дается однозначное определение советского общества как «тоталитарного», а общество, берущее отчет от XX съезда КПСС, именуется авторитарным. (См.: История России. Советское общество.1917-1991 .М., 1997. С. 364).

В советском обществе сочетались элементы тоталитаризма и демократии. Поэтому, как нам представляется, более объективно называть советскую систему (именно систему) демократической с элементами тоталитаризма.

Далее, по нашему мнению, термин «тоталитаризм» неправомерно относить на общество. Мы бы не стали тоталитарным называть даже государство, действия аппарата которого имели реальную основу, механизмы для реализации элементов тоталитаризма. Все же тоталитаризм — это свойство политической системы, системы государственного управления. Отсюда советская система или общественно-политическая система имела элементы, которые в нашем представлении являются тоталитарными.

Что же касается общества, то к этому понятию относится вся жизнь народа, деятельность общественных и политических формирований, социальная система и т.д. Считать, что все эти действия характеризовались тоталитарностью, было бы не объективно, неправомерно, в конце концов, ненаучно.

И еще один аспект. В указанном «экспериментальном учебном пособии» прямолинейно разводятся понятия «тоталитарное» и «авторитарное».  Думается, что научно развести эти понятия, представить их как абсолютно самостоятельные нет оснований. В этих понятиях много взаимосвязанного, в их характеристиках присутствуют не только сходные, но и одни и те же характеристики. Советскую систему «сталинского периода» (условное понятие), названную авторами тоталитарной, нельзя изолировать от понятия и существа авторитаризма. В единоличных действиях И.В. Сталина и отсутствии коллективности руководства откровенно проявлялся авторитаризм.

Отсюда мы делаем вывод, что советская система данного периода имела элементы и тоталитаризма и авторитаризма.

Послесъездовский период объективно нельзя назвать «авторитарным». При Н.С. Хрущеве, Л.И. Брежневе, М.С. Горбачеве проявлялись элементы авторитаризма, навязывания обществу позиций этих руководителей. При Н.С. Хрущеве это кукурузомания, экспериментирование с партийно-государственно-хозяйственным управлением и др.; при М.С. Горбачеве — «перестройка» общественно-политической и экономической системы. Но эти идеи и действия проводились в условиях демократической системы, коллективного руководства. Поэтому однопорядково называть общество «авторитарным», значит отступать от истины, объективности, научности.

Неопределенность научной позиции авторов учебного пособия проявляется в такой характеристике авторитарного общества: «вслед за минимальной личной безопасностью номенклатуры нечто подобное стало распространяться и на простых советских граждан». (См.: История России. Советское общество. 1917-1991 .М. ,1997. С. 364). Здесь все позиции спорны, разве советская система после XX съезда КПСС давала лишь «минимальную личную безопасность номенклатуре»? В условиях демократизации номенклатура действительно получала «минимальную» свободу для самостоятельных действий, но что касается «личной безопасности», то она была абсолютной. И уж совсем неправомерно (может быть редакционно некорректно) говорить о «нечто подобном» для простых советских граждан. Личная безопасность граждан в послесъездовский период не только гарантировалась Конституцией СССР, но и практика, реальная жизнь свидетельствовали о гарантированной личной безопасности граждан. Исключением были лишь отдельные личности, действия которых выходили за установленные рамки общественно-политической жизни при существовавшей политической системе.

В рассматриваемые годы неизменными оставались основы общественно-политического строя, существовавшего режима. На наш взгляд, неправомерно называть этот режим коммунистическим или социалистическим, так как в нем было много того, что не было свойственно коммунизму и социализму как системе общественного развития. Обоснованнее называть существовавший режим советским, так как он вобрал в себя свойства именно советского общества, уникальные признаки советской системы. Но и здесь неправомерно расширительно называть режим социалистическим в целом, так как режим в своей основе, в проявлениях существенно различался в 20-х, 30-х, или 30 - начале 50-х, 60-х, 70 - начале 80-х, середине 80 - конце 80-х гг. Советский режим, скажем 20-х и 80-х г., существенно различался.

К неизменности режима следует отнести удержание в руках партийной бюрократии всей полноты власти, сохранение аппарата государственной безопасности, системы цензуры как политического контроля, возможности преследования по политическим мотивам и за инакомыслие, отмена репрессий сталинского периода и использование мер психиатрического воздействия против несогласных, инакомыслящих.

Реформы, начатые Н.С. Хрущевым, в определенной мере были в непримиримом противоречии с существовавшим общественным строем, неприкрытым вызовом интересам партийно-государственно-советской элите, противодействием сторонникам сохранения прежней системы организации общественной жизни и вынужденным защитникам сталинизма, мечтавшим о преемственности и незыблемости власти. Поэтому реформы Н.С. Хрущева требовали от него более решительных действий в модернизации существовавшей модели общественно-политической системы и расширения партийно-советской демократии. Но сделать это он не сумел.

Академик Российской академии наук Ю.А. Поляков пишет: «Сталинизм и социализм несовместимы. Это очевидно. Сталин извратил суть социализма, разрушил его принципы, творил преступления. Но что произошло с социализмом после Сталина? Почему Н.С. Хрущев, первым поднявший завесу над сталинскими деяниями, начавший демократизацию общества, погряз в волюнтаристских ошибках? Почему Л.И. Брежнев за 18 лет своего пребывания у власти привел социалистическое общество к предкризисному, застойному состоянию? Возникает мысль о том, что существовали и существуют какие-то общественные факторы, мешающие развитию социализма, ведущие к его деформациям». (См.: Поляков Ю.А. Исторический процесс многомерен//Станицы истории советского общества. М., 1989. С .26).

Примечательно письмо в ЦК КПСС студентки МГУ Г.М. Щегольковой как отклик на выступление Н.С. Хрущева в марте 1963 г. перед писателями, но по своему смыслу оно выводит на обобщение той атмосферы, которая царила в стране. Она писала, что в 1956 г. после XX съезда КПСС «всем  сердцем почувствовала правоту партии, хотя легко было потерять веру во все». Обращается к Н.С. Хрущеву: «А к чему Вы призываете художников? Ищите новое, но только так, чтобы и всем нравилось, не противоречило это новое — старому, и не ломало это новое — старого, и не было дерзким, смелым... Атмосфера же, создающаяся сейчас, есть атмосфера администрирования, насилия, необоснованных обвинений, оплевывания, демагогии и декламации самых высоких слов... Я изложила эти мысли с кровью в сердце, страшно тяжело говорить некоторые из них». (См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 214).

На наш взгляд, студентка совершенно правильно уловила складывающуюся систему, когда хотелось прийти к новому, но боялись расстаться со старым.

О существе новой власти, ее «близкой родни» со сталинщиной убедительно свидетельствуют кровавые события 1-2 июня 1962 г. в г.Новочеркасске. С 1 июня решением правительства были повышены на 30% цены на мясо и на 25% на масло. (См.: Правда. 1961. 1 июня). Эта мера объявлялась как временная, но она вызвала массовое недовольство граждан и открытые выступления трудящихся.

На Новочеркасском электровозостроительном заводе появились лозунги «Долой Хрущева», «Хрущева на колбасу». На подавление митингующих рабочих была брошена армия. В выступлении по местному радио первый заместитель председателя Совета Министров СССР, член политбюро ЦК КПСС А.И. Микоян и секретарь ЦК КПСС Ф.Р. Козлов заявили, что эти события спровоцировали враги, которые будут наказаны. В результате столкновения брошенных на подавление выступления трудящихся войск с демонстрантами погибло 24 и было ранено 30 человек, 105 человек были осуждены, в том числе 7 человек расстреляны. В эти же дни выступления рабочих были в Омске, Кемерове, Донецке, Артемовске, Краматорске. Власти не ожидали столь решительного протеста трудящихся. (См.: XX век: выбор модели общественного развития. М., 1994. С. 127-128).

И вот в этих экономических и социальных условиях ЦК КПСС и лично Н.С. Хрущев начинают пропаганду быстрейшего построения коммунизма.

Уже в 1957 г. председатель Госплана СССР И. Кузьмин заявлял: «В ближайшие 15 лет СССР превзойдет абсолютный объем производства США, даже с учетом роста американской экономики». (См.: Коммунист.1957.№16.С.25). В июне 1958 г. на сессии отделения общественных наук Академии наук СССР в докладе академика, вице-президента Академии наук СССР К.В. Островитянова прямо говорилось, что «построение коммунистического общества уже не далекая, а непосредственная цель деятельности советских людей и их руководящей силы — Коммунистической партии». (См.:  Правда. 1958. 27 июня). Накануне ХХII съезда КПСС комиссия во главе с секретарем ЦК КПСС Б.Н. Понамаревым докладывала, что все цифры, представленные в проекте Программы КПСС, в плане перспектив строительства коммунизма рассмотрены совместно с Госэкономкомиссией и реальны. (РГАСПИ. Ф.586.  Оп.1. Д.119. Л.1). В результате в Программе партии указывалось, что к 1980 г. в СССР в основном будет построено коммунистическое общество. (См.: ХХII съезд КПСС. 17-31 октября 1961 г. Стенограф. отчет. М., 1962.  Т. 3. С. 276).

В.И. Ленин отвергал представления о кратковременности социализма, о возможности его немедленного «введения», «насаждения» без переходного периода, о тождестве его с коммунизмом. Следует заметить, что на VII (Апрельской) партийной конференции В.И. Ленин решительно поправил А.И. Рыкова, заявившего, что между капитализмом и социализмом не существует переходного периода. (См.: Ленин В.И. Полн.  собр. соч.  Т. 31. С. 363). На VII съезде РКП(б) Н.И.Бухарин предложил дополнить программу партии характеристикой «развернутого социалистического общества», то есть коммунизма, считая, что этот вопрос практически встал в порядок дня. (См.: Седьмой экстренный съезд РКП/б/. Март 1918 г, Стенограф. отчет. М., 1962. С. 160). В.И. Ленин отверг это мнение, усмотрев в нем несвоевременную постановку задач, перепрыгивание через необходимые этапы. Ленин говорил: «Что же хочет тов.Бухарин? Характеризовать социалистическое общество в развернутом виде, т.е. коммунизм. Тут неточности у него... К этому придем в конце концов, если мы придем к социализму». (Ленин В.И. Полн. собр.соч. Т. 36. С. 65).

Наиболее примечательно выступление В.В. Осинского на ХVII партийной конференции, где он говорил, что первая пятилетка являлась планом построения фундамента социалистической экономики, вторая — планом построения социализма, третья будет «началом построения высшей фазы коммунистического общества — развернутого коммунизма». (См.: ХVII конференция ВКП/б/. Стенограф. отчет.  М., 1932. С.232.

Обратимся к заявлению В.М. Молотова в феврале 1955 г. на сессии Верховного Совета СССР о том, что в СССР «построены основы социалистического общества». (См.: Правда. 1955. 9 февраля). Это положение вступало в противоречие с Конституцией СССР 1936 г., где говорилось, что в СССР в основном уже построено социалистическое общество, и выводам ХVШ съезда ВКП(б) о вступлении СССР в историческую полосу завершения построения бесклассового социалистического общества и постепенного перехода к коммунизму.

Вряд ли В.М. Молотов вводил новое определение состояния советского общества. Через 8 месяцев он обратился в журнал «Коммунист» с письмом, в котором признавал указанную формулировку ошибочной. (См.: Коммунист. 1955. №14. С. 127-128). Но интересное замечание мы находим в воспоминаниях О.А. Трояновского. Он пишет, что В.М. Молотов выступил в «Коммунисте» после обсуждения этого вопроса на президиуме ЦК КПСС, то есть после соответствующей реакции руководителей партии. (См.: Трояновский О.А. Через годы и расстояния. М., 1997 .С. 201).

Н.С. Хрущев, руководители партии и государства шли дальше — они провозглашали курс на построение коммунизма. Надо отметить, что определенные реальные успехи в экономике, общественном развитии стимулировали Н.С. Хрущева, партийно-государственное руководство страны поставить вопрос об успешном строительстве коммунизма. В 1959 г. на XXI съезде КПСС была выдвинута задача в кратчайший срок «догнать и перегнать» ведущие капиталистические страны по производству продукции промышленности и сельского хозяйства на душу населения. Принятая в 1961 г. ХХП съездом КПСС Программа коммунистической партии провозгласила, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» уже к началу 80-х гг. (См.: КПСС в резолюциях...  М., 1986.  Т.10.  С.128).

Предполагалось, что все объективные факторы для скачка в коммунизм уже созрели, остается лишь умело мобилизовать субъективный фактор, подчинить энергию трудящихся реализации поставленных задач. Рекламировалось, что в 1980 г. на каждого советского человека будет производиться 58 кв. метров ткани, 44 килограмма сахара, 85 килограмм мяса, 467 килограмм молока и т.д. Программа КПСС впервые в марксистской литературе определяла конкретные сроки построения коммунистического общества — через 20 лет «в СССР будет в основном построено коммунистическое общество». (См.: ХХП съезд КПСС и вопросы идеологической работы: Материалы Всесоюзного совещания по вопросам идеологической работы. 25-28 февраля 1961 г. М., 1962 .С.23).

В речи на Красной площади по случаю полета первого космонавта мира Ю.А. Гагарина 14 апреля 1961 г. Н.С. Хрущев говорил: «Выполнение семилетнего плана (1959-1965 гг. - авт.) приблизит нас к тому, что мы переступим высший рубеж достижений капиталистического мира и вырвемся, как мы вырвались сейчас в космос, вперед в развитии всей нашей экономики, в удовлетворении запросов народа. Материальные и культурные потребности советских людей будут удовлетворяться полнее, чем это могут обеспечить самые развитые страны капиталистического мира». (Правда. 1961. 15 апреля).

И это сказано за год до новочеркасских событий, которые были инициированы низким жизненном уровнем трудящихся. В этом видна сущность пропаганды, оторванность заявлений от реальной обстановки в стране. Это лучше всех осознавали самые простые люди — труженики, они реально понимали надуманность планов построения коммунистического общества уже чуть ли не в ближайшее время. Звеньевая колхоза «Путь Ленина» Земского района Орловской области прямо заявляла: «Какой же мы строим коммунизм, когда живем вместе со скотом в землянках?». РГАСПИ. Ф. 552.  Оп. 15.  Д. 62. Л. 145).

Совсем не так, как эта крестьянка, видели горизонты коммунизма партийные лидеры. На июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш.Р. Рашидов говорил: «Наша Отчизна, подобно могучему кораблю, рассекая богатырской грудью волны, преодолевая все преграды, победно мчится к заветному будущему - коммунизму... Управление нашим коммунистическим кораблем в крепких, надежных руках,  в руках ленинского Центрального Комитета во главе с выдающимся ленинцем - Никитой Сергеевичем Хрущевым». (Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 г. Стенограф. Отчет. М. , 1964 .С.226).

А вот как изменялись взгляды другого партийного руководителя. На том же (1963 г.) пленуме ЦК КПСС первый секретарь КП Белоруссии К.Т. Мазуров говорил: «По уровню развития промышленного производства, науки, культуры наша страна, что называется, "наступает на пятки" самой развитой капиталистической стране - США, а по некоторым показателям стоит выше США. Это признает теперь весь мир». (Пленум ЦК КПСС.18-21 июня 1963 г.  Стенограф. отчет. М.  ,1964. С.200). А через 25 лет теперь уже пенсионер К.Т. Мазуров говорил совсем иное: «когда Н.С.Хрущев сказал, что нужно догнать Америку, у меня потемнело в глазах. Я все-таки читал, что такое Америка, и знал, как обстоят дела у нас. Но успокоил себя тем, что это лозунг». (Советская Россия. 1989. 19 февраля).

Первым, кто был, как казалось, убежден в реальности достижения жизненного уровня США в кратчайшие сроки, было главное лицо в партии и правительстве — Н.С.Хрущев. Уже в 1959 г. он заявлял: «Давно ли мы отставали от капиталистических стран на сто лет! Теперь СССР обогнал их все, за исключением Соединенных Штатов, но и в соревновании с этой сильнейшей страной капиталистического мира мы уже оставили ее позади по целому ряду важнейших позиций, и прежде всего в области науки». (Лицом к лицу с Америкой. Рассказ о поездке Н.С. Хрущева в США. 15-27 сентября 1959 г.  М., 1959. С. 524).

Вслед за Н.С.Хрущевым верили в достижение Америки по экономическим показателям, в загнивание капитализма политики, ученые. В 1973 г. прогрессивный человек, журналист В.И. Токмань убежденно писал: «Капитализм, умирающий общественный строй, весьма и весьма нуждается в защите, в неких шиньонах, которые делали бы его, капитализма, лик более привлекательным, молодым и вместе с тем респектабельным». (Токмань В. Восхождение к идее. Коммунистическая пропаганда и молодежь.  М., 1973. С. 75). 

И все же, правы в прогнозах были те, кто видел ущербность нашей политической системы, невозможность при ней развиться талантам и способностям людей в полную силу. Рональд Рейган в своей книге справедливо заметил: «В 50-е годы Хрущев предсказывал: "Мы вас похороним." Но сегодня западный, свободный мир крепнет и процветает, как никогда. В то же время в коммунистическом мире мы видим провал за провалом, техническую отсталость, снижающийся уровень здоровья и даже нужду: там не хватает продуктов питания. После этих четырех десятилетий весь мир пришел к великому и неизбежному выводу: только свобода ведет к процветанию; свобода ведет к дружбе и миру между народами, веками пребывавшими во взаимной вражде. Свобода — вот истинный победитель». (Рейган Р. Жизнь по-американски. М., 1992. С.690).

(В скобках заметим, что 31 января 2006 г. Президент РФ В.В. Путин на пресс-конференции для российских и иностранных журналистов отметил: «… народ нашей страны, граждане России получили главное, ради чего все эти преобразования производились, — свободу». http://www.president.kremlin.ru/appears/2006/01/31/1310_type63380type63381type82634_100848.shtml).

Сразу после смерти И.В. Сталина предпринимались меры по улучшению социального положения граждан. На четвертой сессии Верховного Совета СССР 15 марта 1953 г. в докладе Г.М. Маленкова было официально заявлено, что «законом для нашего правительства является обязанность неослабно заботиться о благе народа, о максимальном удовлетворении материальных и культурных потребностей». (См.: Известия.1953. 1 апреля). Уже 1 апреля 1953 г. решением правительства СССР были снижены розничные цены на продукты, одежду, бензин, стройматериалы. (См.: Известия 1953. 16 марта).. На шестой сессии Верховного Совета СССР Г.М. Маленков сформулировал задачу — в ближайшее 2-3 года добиться создания обилия продовольствия для населения и сырья для легкой промышленности. См.:  Коммунист. 1953. № 12. С. 17). Была поставлена задача изменить отношение к личному хозяйству колхозников, расширить жилищное строительство, развить товарооборот и розничную торговлю. Существенно возрастали капиталовложения на развитие легкой, пищевой, рыбной промышленности. Снижались налоги на сельскохозяйственную продукцию, производимую колхозами. Важное значение имело сокращение сельскохозяйственного налога на приусадебные участки, отмена натурального пайка и замена его денежным, повышение закупочных цен на излишки сельхозпродукции.

Больше того, компенсировались накопившиеся за прошлые годы недоплаты по сельскохозяйственному налогу. Денежный налог по  Закону о сельскохозяйственном налоге, принятом в августе 1953 г., был снижен с каждого колхозного двора фактически в два раза. Признавалось, что приусадебное хозяйство крестьянина и рабочего провинциальных городов являлось главным источником поддержания собственного существования и источником снабжения сельскохозяйственной продукцией значительной части населения страны. (См.: Хрущев Н.С. О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР. М.,1953. С.28). Немаловажное значение имело то, что государство реально оценивало состояние сельского хозяйства, его низкий уровень развития. В январском номере журнала «Коммунист», т.е. при жизни И.В. Сталина, в духе того времени говорилось, что «зерновая проблема, считавшаяся ранее наиболее острой проблемой, решена прочно и окончательно». Но в 13-м номере журнала, т.е. после смерти Сталина, отмечались серьезные проблемы в состоянии сельскохозяйственного производства. (См.: Коммунист. 1953. №1, С. 17;  № 13. С. 15). Н.С.Хрущев признавал, что заявления о разрешении зерновой проблемы были лживыми. (См.: Хрущев Н.С. О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР. М., 1953. С. 28).

Предпринятые меры дали позитивный результат, для сельских жителей и отчасти горожан существенно улучшалась обеспеченность продуктами питания. В свою очередь это свидетельствовало, что дальнейшее изменение положения крестьянства, его экономической самостоятельности могло привести к значительному подъему сельского хозяйства, но это противоречило бы существовавшей системе.

В СССР рост национального дохода шел в основном за счет развития группы "А" - тяжелая индустрия. После смерти И.В. Сталина руководители страны и партии взяли курс на гармоничное развитие группы "Б", строительства, сельскохозяйственного производства, на социально ориентированную экономику. В августе 1953 г. на сессии Верховного Совета СССР была принята программа подъема производства предметов народного потребления. Пленумы ЦК КПСС регулярно рассматривали вопросы увеличения производства предметов потребления — сентябрь 1953 г., февраль-март, затем июнь 1954 г., январь 1955 г. В сельскохозяйственное производство, хотя и неуверенно, внедрялся принцип материальной заинтересованности. Было решено ослабить давление на колхозников — снижались сельхозналоги, увеличивались размеры приусадебных хозяйств, повышались закупочные цены, причем существенно — на мясо в 5,5 раза, молоко и масло — в 2 раза, зерно — на половину, давались государственные дотации на выпуск ширпотреба. Эта линия открывала перспективу возможной интенсификации производства на базе возрастания (но и всячески ограничиваемой) материальной заинтересованности в труде, в результате чего уже в первой половине 1953 г. производительность труда возросла на 62%, материалоемкость снизилась на 5%.

Но освоение имевшихся резервов и ресурсов, повышение культуры производства, производительной отдачи труда работников проводились недостаточно уверенно и интенсивно.

Был взят (присущий советскому социализму) курс на экстенсивное освоение новых ресурсов, прежде всего это выражалось в освоении новых районов страны, распашке целинных и залежных земель, строительстве гигантов индустрии. (См.: Ильин В.В., Панарин А.С., Ахиезер А.С. Реформы и контрреформы в России. М.,1996. С.147-148).

В 1957 г. началась реализация широкой программы повышения зарплаты: в 1961 г. по сравнению с 1950 г. она возросла в 1,3 раза, а с учетом выплат и льгот из общественных фондов потребления — в 1,35 раза. Общее число рабочих и служащих возросло с 40 до 62 млн чел. (См.: Народное хозяйство СССР в 1970 г. М., 1971. С.510, 519. Подсчитано нами).

В 50-х гг. ощутим был рост промышленного производства и увеличение государственных доходов за счет налога с оборота, а также роста цен на продукты питания и товаров народного потребления. Рост цен происходил систематически и параллельно росту номинальной заработной платы и оплаты коммунальных услуг.

Вскоре после XX съезда КПСС, в июле 1956 г., была введена новая система пенсионного обеспечения, которая привела к существенному возрастанию размера пенсии. Пенсии зависели от стажа работы и возраста трудящегося. Устанавливался один из минимальных в мире возрастной ценз для получения пенсии — для мужчин 60 лет при стаже работы в 25 лет, для женщин — 55 лет при стаже работы в 20 лет. (См.: Сборник законов СССР. 1938-1967. Т. 2. М. 1968. С. 217-241). Исключительное значение имело то, что впервые в стране устанавливались государственные пенсии колхозникам. Для них был более высокий возрастной ценз — мужчины в возрасте от 65 лет и женщины  от 60 лет, но лишь в том случае, если они продолжали работать в колхозах. (См.: Сборник законов СССР.  Т. 2. М., 1968. С. 241-248).

Вместе с тем государственное законодательство не пошло на устранение всякого рода персональных пенсий, предназначавшихся за особые заслуги перед государством. С персональными пенсиями были связаны и другие привилегии — 50% оплаты труда бытовых услуг, бесплатный проезд на общественном транспорте, ежегодная бесплатная путевка в дома отдыха и санатории, т.н. «лечебные» и другие. Этими привилегиями пользовались партийные и государственные работники, ветераны партии, лауреаты Ленинской, Сталинской, Государственной премий. Особая система пенсий сохранялась для военнослужащих, сотрудников органов государственной безопасности и внутренних дел, научных работников.

В 1954-1957 гг. был отменен 6-процентный налог на холостяков, введенный во время войны, сокращались индивидуальные налоги для низкооплачиваемых категорий. (См.: Сборник законов СССР. Т. 2.  М., 1968. С. 327, 328).Была отменена плата за обучение в старших классах школ и в высших учебных заведениях, введенная в 1940 г. Выросли пособия многодетным семьям, пособия по временной нетрудоспособности. (См.: Сборник законов СССР. Т. 2.  М., 1968.  С. 418-419, 196-197).

В 1955-1961 гг. были приняты законы социального характера, улучившие правовое положение городского населения и в первую очередь индустриальных рабочих. После XX съезда КПСС в апреле 1956 г. был отменен закон 1940 г. о прикреплении рабочих к производству и о суровых наказаниях за прогулы и опоздания. Трудящемуся было дано право самостоятельно (при определенных формальностях) менять место работы. В том же году в сентябре был законодательно установлен минимум заработной платы. Сокращалась рабочая неделя на 2 часа, оплачиваемый отпуск по беременности и родам увеличивался с 70 до 112 дней. (См.: Сборник законов СССР.  T. 2. M., 1968. С. 367-383; Т. 2.  С. 183-185, 195).

Исходя из перспектив коммунистического строительства, в 1959 г. на декабрьском пленуме ЦК КПСС (См.: Постановление пленума ЦК КПСС «О дальнейшем развитии сельского хозяйства»,  24-25 декабря 1959 г. / /КПСС в резолюциях... Т.9.  М., 1986. С. 473) был сделан вывод о том, что «личное подсобное хозяйство будет постепенно утрачивать свое значение», так как считалось, что колхозникам выгоднее получать продукты из колхозов. Это означало по существу новое наступление на подсобное хозяйство. Было поручено государственным органам за 2-3 года скупить скот у рабочих совхозов и рекомендовать колхозам принять аналогичные меры. Это было своего рода новое раскрестьянивание селян, так как лишало их даже того, что они еще имели - коров, овец, свиней. Следствием этих мер явился упадок личного подсобного хозяйства и обострение продовольственной проблемы. (См.: Данилов А.А., Косухина Л.Г. История России. XX век.  М., 1996. С. 285).

Особенно тяжелым наследством являлась нехватка жилья. Новое руководство уделяло этой проблеме особое внимание, жилищное строительство существенно возросло. Стала поощряться организация жилищных кооперативов на весьма льготных для населения условиях. Значительно увеличилось строительство жилых домов городскими властями, предприятиями и министерствами. С 1950 по 1964 гг. городской жилищный фонд страны увеличился с 513 до 1182 млн кв.м или в 2,3 раза. (См.: КПСС в резолюциях...  М., 1985. Т. 7. С.283.; Народное хозяйство СССР в 1956 году.  М., 1957. С. 177; То же. В 1964 г. М., 1965. С. 610. Подсчет произведен нами). Если в 1951-1956 гг. жилищные условия улучшили 38,4 млн чел., то в 1957-1961 гг. — уже 57,5 млн. В 1956-1960 гг. было введено в строй жилья почти в 2 раза больше, чем в предыдущей пятилетке. (См.: Народное хозяйство СССР в 1970 году. М.,1971. С. 538, 545. Подсчитано нами).

В 1958 г. государством были осуществлены две акции, касающиеся каждого трудящегося. Во-первых, объявлено о прекращении выпуска государственных займов, которые ранее фактически являлись обязательными для всех работающих, сумма займа  регламентировалась месячным окладом при общественном одобрении покупки облигаций и на более значимые суммы. Во-вторых, Н.С. Хрущев сумел получить поддержку народа в замораживании выплат по ранее выпущенным займам на 20 лет. Погашения по займам возобновились только в 1975 г. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Т. 2.  М., 1995. С. 130).

Государством сдерживались инфляционные тенденции, стоимость товаров и услуг, так же как и размер заработной платы, были стабильными, некоторое подорожание жизни компенсировалось увеличением заработной платы. Еще один путь скрытия инфляционных процессов был в обмене денег, в проведении денежной реформы. Реформа была проведена в 1961 г. Формально произошел обмен старых банкнот на новые по соотношению 10:1 и при пропорциональном изменении цен и заработной платы. (Заметим, что в 1998 г. обмен денежных знаков проводился в соотношении 1000:1). Однако покупательная способность граждан постепенно падала, особенно негативно обмен денег сказался на рыночных ценах на продукты питания. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти.  Т. 2.  М., 1995. C. 130-131).

Советские люди неоднократно обманывались государством, поэтому стало своеобразной традицией со страхом ждать очередных обменов денег и других подобных акций. Примечательно восприятие писателя К.И. Чуковского. В дневниковой записи от 27 июня 1953 г. говорится: «Ни к одной сберкассе нет доступа. Паника перед денежной реформой. Хотел получить пенсию и не мог: на телеграфе тысяч  пять народу в очередях к сберкассам. Закупают все - ковры, хомуты, горшки. В магазине роялей: "Что за черт, не дают трех роялей в одни. руки!" Все серебро исчезло (твердая валюта!). Ни в метро, ни в трамваях, ни в магазинах не дают сдачи. Вообще столица охвачена безумием - как перед концом света. В "Националь" нельзя пробиться: толпы народу захватили столики - чтобы на свои обреченные к гибели деньги в последний раз напиться и наесться». В дневниковой записи от 28 июня: «Зверев (А.Г.Зверев - министр финансов СССР. Авт.) объявил, что никакой денежной реформы не будет». И вывод: «Хорошо же верит народ своему правительству, если так сильно боится подвоха». (См.: Чуковский К.  Дневник (1938-1968). М., 1994. С. 200-202).

Существенное значение в бюджете семей имели выплаты и льготы из общественных фондов потребления - бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное обучение, различные виды пенсий и пособий. Эти выплаты в 1960 г. составили 27,3 млрд руб., т.е. были почти в 6 раз больше, чем в 1940 г. (См.: Народное хозяйство СССР в 1970 году.  М., 1971. С. 537).

 Как видим, в послесталинское десятилетие правительством было много сделано для улучшения жизненного уровня трудящихся, пенсионеров, колхозников. Социальная сфера отличалась своей динамичностью. Но нельзя не отметить, что и в этот период была ощутима социальная несправедливость. Особые привилегии имели работники партийного и государственного аппарата.

Сошлемся на писателя К.И. Чуковского, который в дневниковых записях рассказывал о кремлевской больнице: «Работники ЦК и другие вельможи построили для себя рай, на народ — наплевать. Народ на больничных койках, на голодном пайке, в грязи, без нужных лекарств, во власти грубых нянь, затурканных сестер, а для чинуш и их жен сверх-питание, сверх-лечение, сверх-учтивостъ, величайший комфорт». (См.:Чуковский К.  Дневник (1938-1969) .М., 1994 .С. 371).

Старые большевики получали льготы, повышенные персональные пенсии как самые достойные в обществе люди. Еще раз обратимся к К.И.Чуковскому: «Со мною сидит за столом (санаторий Совета Министров СССР. - Авт.) старый большевик Ермаков — темная посредственность, глухой ко всему человеческому, кроме еды, круглый окостенелый невежда — и оказывается он здесь, в Барвихе, — бесплатно. Содержание больного здесь 6 тысяч в месяц (1963 г. - Aвт.). Завтра он уезжает — на прощание спросил меня: Вы прикреплены к столовой на ул. Грановского (столовая-раздаточная продуктов по "себестоимости" Совета Министров СССР. - Авт.). И я вспомнил, что великое множество всех этаких принципиальных бездельников получают бесплатное пропитание в больничной столовой. "Я получаю сухим пайком!" — похвастался он. Вообще он очень доволен судьбой: "У меня жена моложе меня на 16 лет"». (См.:Чуковский К.  Дневник (1938-1969) .М., 1994 .С. 343).

Эти заметки писателя достоверны, автор разговаривал со многими людьми, которые пользовались исключительно большими льготами со стороны государства. Это был один элемент социального расслоения в обществе, но не единственный. Б.Н. Ельцин в своей программе за завоевание поста президента страны ставил задачу ликвидации всех этих льгот, но, как известно, когда он стал Президентом, они были распространены среди работников государственной службы еще в больших объемах, чем это было при советской власти.

Тема «Политическая система: конгломерат тоталитарности, авторитарности и демократии» — наиболее убедительно прослеживается при рассмотрении развития литературы и искусства, партийно-государственного руководства и контроля ими в 1953-1964 гг. Именно в этой области сочетались «оттепель» и жесточайшая диктатура. Соединяя слова И.Г. Эренбурга и Н.С. Хрущева, можно предложить формулировку — в литературе и искусстве оттепель была в оковах сталинизма.

Отметим, что после XX съезда КПСС были созданы условия для появления большого количества литературных журналов. Начали выходить журналы: в 1955 г. — «Дружба народов», «Нева», «Юность», «Иностранная литература», 1956 г. — «Прапор», 1957 г. — «Вопросы литературы», «Дон», «Москва», «Литературная Грузия», 1958 г. — «Урал», «Литература и жизнь» (с 1963 г. — «Литературная Россия»), «Русская литература», «Литературная Армения»; 1959 г. — «Байкал» и др. (См.: Литературный Энциклопедический Словарь. М., 1987. С. 398-401). Всего во второй половине 50-х гг. впервые или после длительного перерыва стали выходить 28 журналов, 7 альманахов, 4 газеты литературно-художественного профиля. (См.: XX век: выбор моделей общественного развития. М., 1994. С. 123).

После XX съезда КПСС, с 1957 г. регулярно стали проводиться встречи руководства ЦК КПСС с деятелями литературы и искусства. Выступавший на них с речами Н.С. Хрущев ориентировал общественность на свои личные вкусы в оценке произведений писателей и художников. Все это носило явно волюнтаристский характер, наносило существенный вред общественному развитию. Может быть, наиболее наглядно вкусы Хрущева видны в его заявлении после просмотра канкана на одной из встреч в Голливуде: «В этом танце, девушкам приходится задирать юбки и показывать заднее место, и этот танец приходится исполнять хорошим, честным девушкам... Это порнография».(См.: Хрущев Н.С. Высокое признание литературы и искусства. М., 1963. С.124).

Первая встреча руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией в доме правительственных приемов на Ленинских горах проходила 17 декабря 1962 г. По вопросам культуры и искусства Н.С. Хрущев выступал на XX, XXI и ХХII съездах КПСС, на приеме писателей, художников, композиторов, скульпторов (май 1957 г.), партийном активе (июль 1957 г.), третьем съезде советских писателей (1959 г.), на митинге в станице Вешенская (1959 г.), на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства (1960 г.), на выставке московских художников (декабрь 1962 г.), встрече руководителей партии с деятелями литературы и искусства (17 декабря 1962 и март 1963 гг.), на июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС.

Н.С. Хрущев считал, что в монолитном социалистическом обществе у советских людей, «у наших деятелей литературы и искусства нет потребности в создании различных ...течений».(См.: Хрущев Н.С. Высокое признание литературы и искусства. М., 1963. С.237). Он лично вмешивался в вопросы литературы и искусства, и это вмешательство было зачастую некомпетентным, но его оценки воспринимались как официальные, что наносило существенный вред. Эта ситуация хорошо передана в письме на имя Н.С. Хрущева Л. Семеновой из г.Владимира: «Вам не следовало выступать на этом совещании. Ведь Вы не специалист в области искусства... Но хуже всего то, что высказанная Вами оценка воспринимается как обязательная в силу Вашего общественного положения. А в искусстве декретирование, даже абсолютно правильное, положительное, вредно». (Указ. по: Данилов А.А., Косухина Л.Г. История России: XX век. М., 1996.  С.292).

Официально и откровенно говорилось о том, что хороши лишь те работники культуры, которые в политике партии, ее идеологии находят «неисчерпаемый источник творческого вдохновения». На одной из встреч с литераторами Н.С. Хрущев заявил, что достигнутое в последние годы «вовсе не означает, что теперь, после осуждения культа личности, наступила пора самотека... Партия проводила и будет последовательно и твердо проводить ...ленинский курс, непримиримо выступать против любых идейных шатаний». (См.: Данилов А.А., Косухина Л.Г. История России: XX век. М., 1996.  С. 293).

Н.С. Хрущев буквально разнес выставку художников в Манеже. Он говорил: «Мы видели тошнотворную стряпню Эрнста Неизвестного и возмущались тем, что этот человек, не лишенный, очевидно, задатков, окончивший советское высшее учебное заведение, платит народу такой грубой неблагодарностью. Хорошо, что таких художников у нас немного... Вы видели и некоторые другие изделия художников-абстракционистов. Мы осуждаем и будем осуждать подобные уродства открыто, со всей непримиримостью». (Цит. по: Данилов А.А., Косухина Л.Г. История России. XX век. М., 1996. С .296).

К.И. Чуковский в своем дневнике сделал запись, что в московском Манеже Хрущев «матерно изругал скульптора Э.И. Неизвестного и группу молодых мастеров». Тогда группа писателей, деятелей культуры направила протест с просьбой не убирать из Манежа обруганные картины.  (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969). М., 1994. С. 230). 

На июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС Н.С. Хрущев прямо говорил, что литературные критики и искусствоведы не оправдали доверия партии, оказались не на высоте, нередко подходили к оценке произведений  литературы и искусства не с принципиальных, а групповых позиций. Он поставил задачу привлечь к идеологической работе в партийных комитетах квалифицированных людей, которые бы «внимательно читали произведения литературы, знакомились с творчеством композиторов, кинорежиссеров, постановками театров, правильно оценивали явления литературы и искусства». (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 года. Стенограф. отчет. М., 1964.С.287).

Другими словами, партия должна была усилить контроль за литературой и искусством, помимо цензуры вмешиваться в творческий процесс художественной интеллигенции. Более того, Н.С. Хрущев отметил, что, видимо, виноваты и партийные комитеты, которые «во-время не заметили некоторых нездоровых явлений в искусстве и не приняли необходимых мер». (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 года. М., 1964. С.288).

Июньский (1963 г.) пленум ЦК КПСС все отступления литературы и искусства от «линии партии», «социалистического реализма» списал на «правящие круги империалистических стран». В постановлении пленума «Об очередных задачах идеологической работы партии» говорилось: «Под прикрытием лозунга мирного сосуществования идеологии они пытаются протащить в наше общество лживые концепции "беспартийности" искусства, "абсолютной свободы творчества». (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 года. М., 1964. С. 301). Эти же самые формулировки в качестве ярлыков навешивались нашим литераторам, работникам искусства, которые несли слово партии. Таким образом, к творчеству советских граждан вновь применялись формулировали вражеской идеологии, идеологической диверсии, антикоммунизме.

В отношении литераторов, деятелей искусства со стороны Н.С. Хрущева допускались прямые оскорбления, унижения. Вот как передает в то время молодой талантливый поэт А.А. Вознесенский обстановку при его выступлении на встрече руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией: «По сперва растерянным, а потом торжествующим лицам зала я ощутил, что за спиной моей происходит нечто страшное. Я обернулся. В нескольких метрах от меня вопило искаженное злобное лицо Хрущева... Глава державы вскочил, потрясая над головой кулаками, "господин Вознесенский! Вон! Товарищ Шелепин (А.Н. Шелепин - председатель КГБ при Совете Министров СССР. - Авт.) выпишет Вам паспорт; дальше шел совершенно чудовищный поток. Из зала доносился скандап: "Долой! Позор!"» Вознесенский пишет: «Через год, будучи на пенсии, Хрущев передал мне, что сожалеет о случившемся и о травле, что потом последовала». (См.: Вознесенский А. Н.С. Хрущев: «В вопросах искусства я сталинист» // Советская культура. 1988. 26 апреля).

Картину дополняет известный кинодраматург М.И. Ромм: «Когда Вознесенский прочитал свою поэму "Ленин", Хрущев махнул рукой: "Так вот, пока вы, товарищ Вознесенский, не поймете, что вы - ничто, вы только один из этих трех с половиной миллионов (число родившихся за год. - Aвт.), ничто из вас не выйдет. Вы это себе на носу зарубите: вы – ничто». (См.: Ромм М. Четыре встречи с Н.С. Хрущевым  // Огонек. 1988. №28).

М.И. Ромм говорит, что его поразила старательность, с которой Н.С.Хрущев разговаривал об искусстве, ничего в нем не понимая, "ну ничего решительно. И так он старался объяснить, что такое красиво и что такое некрасиво; что такое понятно для народа и непонятно для народа. И что такое художник, который стремится к «коммунизму», и художник, который не помогает «коммунизму». И какой Эрнст Неизвестный плохой. Долго он искал, как бы это пообиднее, пояснее объяснить, что такое Эрнест Неизвестный. И наконец нашел, нашел и очень обрадовался этому, говорит: "Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет. На эту часть тела смотрит изнутри, из стульчака. Вот это такое ваше искусство. И вот ваше назначение, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите"». М.И. Ромм замечает: «Говорил он под хохот и одобрение интеллигенции творческой, постарше которая, художников, скульпторов да писателей некоторых». ( См.: Ромм М. Четыре встречи с Н.С. Хрущевым  // Огонек. 1988. № 28).

Еще раз обратимся к письмам, поступавшим в ЦК КПСС на имя первого секретаря ЦК Н.С. Хрущева. После его выступления 8 марта 1963 года по вопросам литературы и искусства закройщица фабрики «Индпошив» г.Киева Г Зинченко писала Хрущеву: «Я не буду спорить с Вами о художниках-абстракционистах, ибо не видела их произведений. Но я не совсем согласна с Вашей требовательностью по отношению к этим художникам. Направление в искусстве - это настолько стихийная вещь, что влиять на него нельзя, да и не нужно. По мне - пусть каждый творит, как он хочет. Время само отмоет шелуху от сердцевины». (См.: Известия ЦК КПСС. 1990. №11. С.215).

Как-то неудобно делать вывод — Насколько здравомысленно говорит об искусстве простая труженица  — но это фактически так..

А вот какую оценку встречам Н.С.Хрущева, руководителей страны с творческой интеллигенцией давал секретарь правления Союза художников РСФСР В.А. Серов: «Свидетельством высокой заботы партии являются замечательные исторические встречи руководителей партии и правительства с деятелями культуры. Эти встречи - большое историческое событие. Партия помогла наметить четкую программу творческой работы деятелей литературы и искусства. Мы навсегда запомним замечательные, полные глубокого смысла, высокого революционного пафоса выступления Н.С. Хрущева, который дал нам прекрасный урок высокой партийной принципиальности в оценке явлений нашей социалистической культуры». И дальше: «Художники активно обсуждают замечательные (выделено авт) положения, которые были выдвинуты на встречах руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства». (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 г. М., 1963. С.131, 133).

Секретарь Союза композиторов СССР Т.Н. Хренников в своем выступлении на пленуме ЦК партии давал такую оценку встречам Н.С. Хрущева с деятелями литературы и искусства: «Все мы с благодарностью вспоминаем недавние встречи и беседы, которые глубоко раскрыли жизненные задачи литературы и искусства в эпоху строительства коммунизма, в период жесточайшей борьбы двух идеологий». (Там же. С. 154).. Секретарь правления Союза писателей СССР К.А. Федин назвал встречи «событием очень большого значения», резонанс которых был велик не только повсюду в Советском Союзе, но и за рубежом. (Там же. С. 240)  

Такую же оценку этим встречам дала министр культуры СССР Е.А. Фурцева: «Великой заслугой ЦК КПСС и лично Н.С. Хрущева является то, что на этих встречах еще раз были поставлены, проанализированы с точки зрения марксистско-ленинской эстетики крупные задачи и проблемы в области развития нашего искусства, а также обнажена идейная природа этих формалистических заблуждений, показана опасность их проникновения в нашу среду и дан настоящий суровый бой». (Там же. С.173).

В принятом постановлении «Об очередных задачах идеологической работы партии» пленум записал: «Пленум горячо одобряет идеи и положения, сформулированные в выступлениях товарища Н.С. Хрущева на встречах с творческими работниками, выражающие ленинский курс нашей партии в области литературы и искусства, заботы партии об их дальнейшем расцвете». (Там же. С.321).

Примечательно, что подвергнувшийся критике молодой поэт Е.А. Евтушенко на заседании Идеологической комиссии при ЦК КПСС в декабре 1962 г. говорил, что совещания руководителей партии и творческой интеллигенцией были «глубоко дружеские», что он ушел с совещания «окрыленный», с желанием работать.  См.: Из стенограммы заседание Идеологической комиссии при ЦК КПСС 24-26 декабря 1962 г.  // Известия ЦК КПСС. 1990. №11. С. 201).

(В скобках заметим, что Евгений Александрович вскоре после этого заявления и критики его крупного полотна «Братская ГЭС» перешел в идеологическую атаку. Не следует осуждать ни его первую позицию, ни последующую. Такова была жизнь в сфере политики, в условиях коммунистического режима).

В конце 50-х - начале 60-х гг. были опубликованы литературные произведения советских литераторов, в которых правдиво освещалась советская действительность. Б.Л. Пастернак в «Докторе Живаго», А.И. Солженицын в «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», другие писатели в публикациях в «Новом мире», «Юности» в полную силу поднимали вопрос о необходимости преодоления сталинского наследия в повседневной жизни народа. В литературные журналы широко поступали рукописи бывших политических заключенных, репрессированных сталинским режимом. Появлялись и самиздатовские издания, наиболее известным был журнал «Синтаксис», который создал А. Гинзбург, в котором были опубликованы не прошедшие официальной цензуры произведения Б.А. Ахмадулиной, Е. Гинзбурга, В. Некрасова, Б.Ш. Окуджавы, В. Шаломова и других. […]  В 1960 г. А. Гинзбург был арестован.

 «Оттепель» в духовной сфере продержалась недолго. Наиболее открыто политика компартии и государства в отношении литературы, политико-идеологический диктат проявились в расправе над Б.Л. Пастернаком. В 1955 г. он закончил работать над романом «Доктор Живаго» — о судьбе русской интеллигенции и о революции в России. Рукопись была передана нескольким московским журналам и издательствам. Руководители Союза писателей воспрепятствовали изданию этого произведения. Экземпляр рукописи был в прокоммунистическом итальянском издательстве Фельтринелли. Пастернака принудили послать в издательство телеграмму с просьбой вернуть рукопись для переработки. Однако в ноябре 1957 г. «Доктор Живаго» вышел в Италии на русском и итальянском языках и в течение двух лет был переведен на 24 языка. Зарубежное издание романа было расценено как нарушение советских канонов, хотя официально никакого преступления в этом не было. Нападки на писателя, осуждение издания книги за рубежом велось устами крупных советских писателей — К.А. Федина, руководителя Союза писателей СССР, К.М. Симонова, С.С. Смирнова, А.А. Суркова, В.П. Катаева и других.

Взрыв негодования советского партийно-государственного руководства произошел после присуждения Б.Л. Пастернаку 23 октября 1958 г. Нобелевской премии по литературе. Против писателя выступали руководители Союза писателей CCCР и РСФСР, партийные чиновники всех уровней.

Показательно отношение к этому факту такого видного и почитаемого писателя, как К.И. Чуковский. Вот записи в его дневнике: «Дело было так. Пришла в II часов Клара Лозовская, моя секретарша, и, прыгая от восторга, сообщила мне, что Пастернаку присуждена премия и что, будто бы, министр Михайлов (Михайлов Н.А. - министр культуры СССР. – Авт.) уже поздравил его. Уверенный, что советское руководство ничего не имеет против его премии, не догадываясь, что в "Докторе Живаго" есть выпады против советских порядков  - я бросился к нему и поздравил его... Я обнял Б.Л. и расцеловал его от души... Никто не предвидел, что нависла катастрофа... Меня сильно смущало то, что я не читал "Доктора Живаго». (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1963). М., 1934. С.273-274).

Но восторг К.Чуковского сразу прошел после того, как Б.Л.Пастернак сообщил ему, что у него уже был К.А. Федин как секретарь правления Союза писателей СССР и сказал: «Я не поздравляю тебя. Сейчас сидит у меня Поликарпов (Поликарпов Д.А., заведующий отделом культуры ЦК КПСС – Авт.), он требует, чтобы ты отказался от премии». На что Б.Л. Пастернак ответил, что не сделает этого ни в коем случае. К.И. Чуковский тут же в Переделкино — на писательских дачах — пошел к К.А. Федину, который сказал ему: «Сильно навредит Пастернак всем нам. Теперь-то уж начнется самый лютый поход против интеллигенции... Ведь Поликарпов приехал не от себя. Там ждут ответа. Его проведут сквозь строй. А что мне делать? Я ведь не номинальный председатель. Я обязан выступить против него». (Там же. С.275).

Далее К.И.Чуковский пишет в дневнике, что ему стало ясно, что пощады Пастернаку не будет, что ему готовятся гражданские кары, что его будут топать ногами, пока не убьют, «как убили Зощенко, Мандельштама, Заболоцкого, Мирского, Лившица». И вот этот крупный писатель, признанный общественный авторитет предложил Б.Л. Пастернаку поехать вместе с ним к Е.А. Фурцевой – секретарю ЦК КПСС и заявить, что его самого возмущает та свистопляска, которая поднята вокруг его имени, что «Живаго» попал за границу помимо его воли, показать, что он нисколько не солидарен с «бандитами, которые наживают сотни тысяч долларов на его романе и подняли вокруг его романа политическую шумиху». Б.Л.Пастернак отверг это предложение. Он написал записку Е.А. Фурцевой такого содержания: «Высшие силы повелевают мне поступить так, как поступаю я, думаю, что Нобелевская премия, данная мне, не может не порадовать всех советских писателей... Нельзя же решать эти вопросы топором». (Указ. по: Чуковский К. Дневник (1938-1369). М., 1994. С. 276).

Против Б.Л. Пастернака была организована целая кампания. От К.И. Чуковского потребовали написать письменное объяснение — «как я осмелился поддержать "преступника"». (Там же.  С .276). По указанию «сверху» готовилось выступление студентов литературного института имени М. Горького с требованием выслать Б.Л. Пастернака заграницу. Из 300 студентов пришло на демонстрацию лишь несколько десятков, они направились к Дому литераторов с плакатом «Иуда - вон из СССР» и карикатурой, на которой изображался Пастернак, тянущийся к мешку с долларами.

29 октября 1958 г. состоялся торжественный пленум ЦК ВЛКСМ, посвященный 40-летию комсомола. В докладе первого секретаря ЦК ВЛКСМ В.Е. Семичастного уничижительной критике подвергался Б.Л. Пастернак, он был назван  паршивой овцой в нашем социалистическом обществе», говорилось, что «он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит». В докладе о комсомольском юбилее было предложено «внутреннему эмигранту» изведать капиталистического воздуха. (См.: 40 лет ВЛКСМ. Материалы Торжественного пленума Центрального Комитета ВЛКСМ, посвященного 40-летию ВЛКСМ. М., 1958. С. 49-50).

В декабре 1997 г. в передаче «Итоги, ночной разговор» по каналу НТВ В.Е. Семичастный на заданный ему вопрос ответил, что эта часть доклада была продиктована лично Н.С. Хрущевым за несколько часов до пленума и он вместе с А.И. Аджубеем, главным редактором газеты «Комсомольская правда», там же в ЦК КПСС ее отредактировал, после чего этот текст был «вмонтирован» в готовый доклад. (Данную версию подтверждает один из авторов статьи бывший помощник первого секретаря ЦК ВЛКСМ В.К.Криворученко, который получил от В.Е. Семичастного текст о Б.Л. Пастернаке и с трудом нашел место в готовом докладе о 40-летии ВЛКСМ, куда можно было его вставить).

На пленуме в президиуме были Н.С.Хрущев и члены президиума ЦК КПСС, которые поддержали докладчика за критику Пастернака. Следует заметить, что В.Е. Семичастный, по его признанию, как и абсолютное большинство «протестантов», не читал и в то время «Доктора Живаго».

Затравленный со стороны руководства страны и мобилизованной общественностью Б.Л. Пастернак, опасаясь высылки из страны, отказался от Нобелевской премии и обратился к Н.С. Хрущеву не высылать его за границу. (См.: Правда. 1958. 1 ноября). Затем Пастернак вынужденно объяснялся в письме в «Правду». (См.: Правда. 1958.  6 ноября). Диплом лауреата Нобелевской премии был вручен сыну Б.Л. Пастернака уже в другой стране, при другом политическом режиме и общественно-политической системе в 1990 г. (См.: Большой Энциклопедический Словарь. Т.2 .М., 1991. С. 118).

Травля Б.Л. Пастернака не могла не сказаться не только на его моральном, но и физическом здоровье. 30 мая 1960 г. на 70-м году жизни Б.Л. Пастернак скончался. Писатель был крайне слабо обеспечен материально. По свидетельству его жены, З.Н. Пастернак, у него был один костюм, который привез ему А.А. Сурков из Англии от покойного отца Пастернака - Л.О. Пастернака и старые отцовские башмаки, тоже привезенные Сурковым. «В костюме отца я положила его в гроб, а башмаки остались». (По воспоминаниям К.И. Чуковского – Дневник (1938-1969).  М., 1994.  С. 319).

Б.Л. Пастернак был уверен, что своим романом он несет историческую правду. В письме заведующему отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпову в августе 1957 г. он говорил: «Люди, нравственно разборчивые, никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются. Единственный повод, по которому мне не в чем раскаиваться в жизни, это роман. Я писал то, что думаю, и по сей день остаюсь при этих мыслях... Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, что не ново, я готов принять любое». (См.: Пастернак Б.Л.  Доктор Живаго.  М., 1989. С. 699).

В предисловии к книге Пастернака академик Академии наук СССР, Герой Социалистического Труда, литературовед и общественный деятель, прошедший сталинские лагеря, Д.С. Лихачев писал о романе «Доктор Живаго»: «Перед нами философия истории, помогающая не только осмыслить события (вернее, отказаться от их оценки), но и построить живую ткань романа: романа-эпопеи, романа-лирического стихотворения, показывающего все, что происходит вокруг, через призму высокой интеллектуальности. Действительность отражена здесь не сама по себе, а пропущена через личные впечатления, всегда обостренные». (См.: Лихачев Д. Размышления над романом Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго» // Пастернак Б. Доктор Живаго. Роман. М., 1983. С.15).

Б.Л. Пастернак был лишь один из тех, кому за литературное художественное творчество навязывали ярлыки. В декабре 1956 г., т.е. после смерти И.В.Сталина и после XX съезда КПСС, на совещании писателей у секретаря ЦК КПСС Е.А. Фурцевой один из выступавших (Смирнов) назвал К.М. Симонова троцкистом, «Новый Мир» — троцкистским журналом, К.Г. Паустовского контрреволюционером. К.А. Федин выразил несогласие с этими характеристиками и заявил, что все эти расправы с писателями ни к чему не приводят, воспитывать писателей дубиной нельзя; одно дело сделать тончайшую хирургическую операцию глаз, другое — шарахнуть по голове дубиной. (Указ. по: Чуковский К.  Дневник (1938-1969). М., 1994. С. 245).

Ф.Энгельс высказывал такую мысль: «Буржуазии в силу ее природы, в силу условий ее существования... свойственно фальсифицировать всякий товар: фальсифицирует она также и историю. Ведь лучше всего оплачивается то сочинение, в котором фальсификация истории соответствует интересам буржуазии». (Архив Маркса и Энгельса. Т.X. С. 104).

Эти слова со смыслом наоборот следует отнести и к тем, кто с коммунистических позиций отвергал истинную правду истории, вгонял ее в прокрустово ложе, кто поистине душил молодую творческую поросль. В.П. Аксенов, в то время молодой писатель, на заседании Идеологической комиссии при ЦК КПСС в декабре 1962 г. заявил: «Мы хотим говорить с отцами, и спорить с ними, и соглашаться в разных вопросах, но мы хотим также сказать о том, чтобы отцы не думали, что у нас в карманах камни, а знали, что у нас чистые руки». (См.: Из стенограммы заседания Идеологической комиссии при ЦК КПСС. 24-26 декабря 1962 года // Известия ЦК КПСС. 1990. №11 .С.206).

Затем, уже при новом партийно-политическом руководстве 20 ноября 1986 г. за свои художественные произведения В.П. Аксенов был лишен советского гражданства. В августе 1990 г. при том же руководстве, но уже в новой общественно-политической обстановке указом президента СССР М.С. Горбачева ему было возвращено советское гражданство. (См.: Известия ЦК КПСС. 1990. №11. С.203).

Это отдельный факт, недостаточный для обобщения, но все же он свидетельствует, что политическая концепция в отношении литературы и искусства исходила не от отдельных руководителей, а от системы, хотя в немалой степени нагнеталась, обострялась эта обстановка конкретными лидерами коммунистической партии. В этом отношении необходимо заметить, что И.В. Сталин уделял большое внимание вопросам литературы, следил за выходом произведений, давал личную оценку со знанием дела. Эту традицию воспринял Н.С. Хрущев, но он уже не читал художественные произведения, элементарно не разбирался в литературных вопросах, вопросах искусства и был лишь рупором у своих помощников, которые формировали взгляды руководителя партии, поддакивали его грубейшим просчетам.

К.И. Чуковский записал свою реакцию на заданный ему вопрос во время его выступления в доме отдыха «Барвиха» с воспоминаниями о В.В. Маяковском — «Отчего застрелился Маяковский?» Чуковский: «Я хотел ответить, а почему вас не интересует почему повесился Есенин, почему повесилась Цветаева, почему застрелился Фадеев, почему бросился в Неву Добычин, почему погиб Мандельштам, почему расстрелян Гумилев, почему раздавлен Зощенко, но к счастью воздержался». (Чуковский К. Дневник (1938-1969).  М., 1994.  С. 326).

В предсмертном письме А.А. Фадеев писал, что искусство в CССP «загублено самоуверенно-невежественным руководством партии", а литераторов, даже самых признанных, низвели до положения мальчиков, уничтожали, "идеологически ругали и называли это партийностью». (Письмо А.А. Фадеева в ЦК ВЛКСМ, 13 мая 1956 года. Подлинник // Известия ЦК КПСС. 1990. № 10.  С.147-151).

Вот как К.И. Чуковский передает судьбу писателя А.А. Фадеева после того, как он застрелился: «Мне очень жаль милого А.А, - в нем - под всеми наслоениями - чувствовался русский самородок, большой человек, но боже, что это были за наслоения! Вся брехня сталинской эпохи, все ее идиотские зверства, весь ее страшный бюрократизм, вся ее растленность и казенность находили в нем свое послушное орудие. Он - по существу добрый человек, любящий литературу "до слез умиления", должен был вести весь литературный корабль самым гибельным и позорным путем - пытаться совместить человечность с гепеушничеством. Отсюда зигзаги его поведения , отсюда его замученная СОВЕСТЬ в последние годы». (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969). М., 1994. С. 238).

Писателей держали в партийно-цензурной узде. После того, как в «Новом мире» вышли публикации В.В. Овечкина, Ф.А. Абрамова и других, в которых авторы отошли от традиционной для «литературы подвигов» лакировки реальной жизни в социалистическом обществе, ЦК КПСС в июне 1954 г. признал линию журнала вредной, публикации ошибочными, был освобожден от руководства журналом известный писатель А.Т. Твардовский  (См.: XX век: выбор моделей общественного развития. М., 1994. С. 129).

А.Т.Твардовский давно хотел уйти из «Нового Миpa», не мог работать под идеологическим прессом. Но он понимал: «Если я уйду, всех моих ближайших товарищей по журналу  покроет волна».  И показывает рукою как волна покрывает их головы. «Некрасову издавать "Современник" было легче, чем мне. Ведь у него было враждебное правительство, а у меня свое». (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969). М., 1994. С.308).

Вот где трагедия и писателей, которые хотели отразить правду, и правительства, которое не хотело «выносить  сор из избы». В советской системе, в ее политическом режиме литература из разряда художественного творчества перемещалась в политическую служанку. Не все хотели быть «служанками», «политическими проститутками», а отсюда и вынужденно-принудительное диссидентство тех, кто твердо стоял за свои убеждения, за правду, истинность истории.

В докладе секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичева на июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС говорилось: «Литература и искусство - неотъемлемая часть общепартийного, общенародного дела». И далее: «Одно время под предлогом борьбы с последствиями культа личности отдельные творческие работники вообще стали выражать сомнение в необходимости  партийного руководства искусством, иронически относиться к любому упоминанию об общественном долге художника и воспитательной миссии литературы и искусства. Но такой взгляд не получил распространения, он был отброшен самими творческими работниками». (Пленум ЦК КПСС.18-21 июня 1963 г. Стенограф. отчет. М., 1964. С. 61).

Здесь неточность — не сами творческие работники приходили к такому решению, а они были вынуждены это заявлять под партийным прессом, под реальной опасностью быть высланными из страны. Деятели литературы и искусства порой были вынуждены отказываться (больше - чисто внешне) oт своих взглядов, признавали свои «ошибки» и заявляли, что будут их исправлять. После оскорбительных заявлений Н.С. Хрущева в адрес скульптора Э.И.  Неизвестного (об этом сказано ранее) он направил руководителю партии письмо в декабре 1962 г., в котором писал: «Я благодарен Вам за отеческую критику. Она помогла мне. Да, действительно, пора кончать с чисто формальными  поисками и перейти к работе над содержательными монументальными произведениями, стараясь их делать так, чтобы они были понятны и любимы народом». (Цит. по: XX век: выбор моделей общественного развития М., 1994. C.132).

В заключении письма Э.И. Неизвестный заявил: «Клянусь Вам (Н.С. Хрущеву. - Авт.) и в Вашем лице партии, что  буду  трудиться, не покладая рук, чтобы внести свой посильный вклад в  общее дело на благо народа». (См.: Известия ЦК КПСС. 1990.  № 11. С. 213).

Е.А. Евтушенко после того, как он был подвергнут суровой критике за свои произведения на заседании Идеологической комиссии при ЦК КПСС в декабре 1962 г., говорил: «И сейчас я, как никогда, понимаю, что мы отвечаем за  завоевания революции, за каждую ниточку нашей революции. И на наших плечах сейчас, как никогда, лежит большая ответственность перед ленинскими идеями, перед завоеваниями революции, как никогда». (Из стенограммы заседания Идеологической комиссии при ЦК КПСС, 24-25 декабря 1962 года // Известия ЦК КПСС. 1990. №11. С. 198).

В исследуемые годы, как и в предшествующие всесильной была цензура, точнее — политическая цензура. Проверке подвергались все издания, все журналы и газеты, вытравливались не секретные и военные сведения, а все то, что, по мнению цензоров и партийных органов, выходило за рамки государственной политики, партийных решений. Малейшая идейная неточность, как могло показаться Главлиту или Идеологическому отделу ЦК КПСС, не так истолкованное слово, будь то в статье или в пьесе, становились предметом оперативного разбора, а то и политического обвинения или разноса. (См.: Оников Л., КПСС: анатомия распада. М., 1996. С. 145).

Об этом пишет бывший работник Идеологического отдела ЦК КПСС Л.А. Оников. Примечательна стихотворная фраза Л.М. Леонова: «И проехались, как тракторы, по Чуковскому редакторы». (Указ. по: Чуковский К. Дневник (1938-1969). М., 1994. С. 194).

К.И. Чуковский был составителем «Библии». Когда начиналась эта работа в 1962 г., было предложено не упоминать слова «евреи» и слова «Бог». Как говорил К.И. Чуковский, он нарушил оба запрета, но потом заставляли не упоминать и слово Иерусалим. (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969). М., 1994. С. 398).

В 1969 г. К.И.Чуковский писал: «Во главе ТV и радио стоят цербера, не разрешающие пропустить ни одного крамольного имени». (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969). М., 1994. С. 463).

В предсмертных записках 21 октября 1969 г. он записал: «Вчера пришел VI том собрания моих сочинений, а у меня нет ни возможности, ни охоты взглянуть на это долгожданное исчадие цензурного произвола». См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969) .М., 1994 .С. 475).

О всесилии Главлита свидетельствует такой факт. По свидетельству одного из автора статьи бывшего первого заместителя директора издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», профессора В.К. Криворученко, на рукопись книги о социализме «Не тени утопии» руководителя группы консультантов Отдела пропаганды ЦК КПСС профессора Р.И. Косолапова в 1969 г. Главлит высказал 121 замечание, из них 57 требовали обязательного изъятия текста. После «доработки» автора, книга была издана, но в четыре раза меньшим объемом. Уже впоследствии Р.И. Косолапов издал объемную монографию.

Таким образом, цензура давала санкцию на публикацию политических работ, написанных даже ответственными работниками ЦК КПСС в ранге заведующего сектором, заставляла изымать положения, которые, по мнению работников цензуры, являлись недостаточно правильными с точки зрения политики партии, которую работники типа Р.И. Косолапова и разрабатывали. Парадокс и в том, что свою рукопись из издательства автор забирал с помощью фельдсвязи ЦК КПСС.

Следует заметить, что Р.И. Косолапов и после смены общественно политической системы является рьяным коммунистом, марксистом и даже сталинистом, членом КПРФ. (См.: Оскоцкий В. «Советую сжечь…» или о том, как нас просвещают // Демократический выбор. 1998.  №6) В 1995 г. он издал книгу «Слово товарищу Сталину». ( Косолапов Р.И. Слово товарищу Сталину. М., 1995).

Только в 1990 г. был принят Закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», согласно которому цензура массовой информации не допускается. (См.: Большой Энциклопедический Словарь. М., 1991. С. 613).

Цензура снимала из произведений те или иные положения, а органы безопасности в связке с партийными органами принимали более жесткие меры. В своих дневниках К.И. Чуковский писал: «О Маяковском: прятали отзыв Ленина о "150 миллионах" — и всячески рекламировали его похвалу "прозаседавшимся". И 25 лет заставляли любить Маяковского. И кто относился к нему не слишком восторженно, тех сажали, да - у меня есть приятель, который именно за это и был арестован - за то, что не считал его великим поэтом». (См.: Чуковский К. Дневник (1938-1969)  М., 1994. С. 253).

А вот иной пример, также зафиксированный в дневнике К.И. Чуковского. На втором съезде писателей  Ф.В. Гладков выступил с критикой М.А. Шолохова. Пo его словам, он не готовился к съезду и не думал выступать на нем, но позвонил М.А. Суслов и сказал: «Вы должны дать Шолохову отпор». Он выступил, не скрывая волнения. На следующее утро ему позвонили: «Вашим выступлением вполне удовлетворены, вы должны провести последнее заседание и сказать речь». (Указ. по: Чуковский К. Дневник (1938-1969).  М., 1994. С .271.

Под контролем проводились даже выступления писателей, на них официально распространяли билеты соответствующей публике. На Идеологической комиссии при ЦК КПСС в декабре 1962 г. Е.A. Евтушенко рассказывал, что он выступал в Политехническом музее в полупустой аудитории вследствие того, что не пришли люди, которым были вручены билеты, а у здания стояла большая толпа народа, в том числе рабочие шарикоподшипникового завода, но их не пускали в зал. (Из стенограммы заседания Идеологической комиссии при ЦК КПСС. 24-26 декабря 1962 года // Известия ЦК КПСС. 1990. №11. С. 202).

Жесткая, зачастую оскорбительная политика партии, ее руководителей, всесильная цензура толкали творческую интеллигенцию на выезд за рубеж, на издание своих произведений за пределами страны, как это было с описанным выше романом Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго». Официальная политика приводила к диссидентству — такой напрашивается вывод из проанализированных нами материалов. Примечательны и показательны для советской системы высказывания Ю.В. Андропова, который в I951-1952 гг. был на ответственной работе в ЦК КПСС, в 1953-1957 гг. – послом в Венгрии, с 1957 г. – заведующим отделом ЦК КПСС, в 1962-1967 гг. – секретарь ЦК КПСС, затем в 1967-1982 гг. являлся председателем КГБ СССР, с 1982 г. генеральный секретарь ЦК КПСС и председатель Президиума Верховного Совета СССР. Послужной список Андропова говорит о том, что он хорошо знал систему, в частности в отношении людей, которых именовали диссидентами. В беседе с «кремлевским врачом»  Е.И. Чазовым он осознанно говорил: «Вы не понимаете, что расшатать любой строй, особенно там, где полно скрытых пружин для недовольства, когда тлеет национализм, очень легко. Диссиденты — это враги нашего строя, только прикрывающиеся демагогией. Печатное слово — это ведь оружие, причем сильное оружие, которое может разрушать, и нам надо защищаться». (См.: Чазов Е. Здоровье и власть. Воспоминания «кремлевского врача». М., 1992 .С. 175)..

К началу 60-х гг. зародилось и в середине 60-х гг. оформилось правозащитное движение. Его основателем был А. Есенин-Вольский, талантливый математик, сын знаменитого русского поэта С.А. Есенина. Первоначальная идея заключалась в том, чтобы противопоставить нарушению законности со стороны государственных и партийных чиновников борьбу за соблюдение советских законов, за соблюдение Конституции. Демократическое движение отошло в своей значительной части от законспирированной деятельности и встало на путь открытой защиты конституционности. (См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти.  М., 1995.  С. 167).

ЦК КПСС руководил творческими союзами, утверждал их структуру, руководители союзов входили в номенклатуру ЦК КПСС. После XX съезда КПСС на волне «оттепели» очевидным встал вопрос о необходимости изменения стиля руководства Союзом писателей и отношений этого союза с ЦК КПСС. Председатель Правления Союза писателей СССР А.А. Фадеев стремился добиться большей самостоятельности Союза, изъятия у Министерства культуры СССР идеологической функции в отношении литературы и искусства. Но ему не удалось добиться этого, он попал в опалу и вынужден был застрелиться. (См.: XX век: выбор моделей общественного развития. М., 1994. С. 130)..

Чтобы ограничить свободу творческой интеллигенции в ЦК КПСС рассматривались два варианта судьбы творческих союзов — ликвидировать их, передав все полномочия Министерству культуры СССР; второй — объединить союзы писателей, художников и композиторов.

В докладе секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичева на июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС говорилось: «У нас сложилось такое положение, когда писатели, художники, композиторы, деятели кино собраны в изолированные друг от друга союзы, и хочешь не хочешь - приходится вариться в котле узких профессиональных интересов. Видимо, следует поддержать предложения многих деятелей культуры о преодолении "цеховой" разобщенности отрядов художественной интеллигенции и объединении всех творческих сил в едином союзе творческих работников». (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня I963 года. Стенограф. отчет. М., 1964. С. 62). Эти слова были встречены аплодисментами членов ЦК КПСС.

Это предложение получило «конкретизацию» в выступлении первого секретаря Ленинградского горкома КПСС Г.П. Попова: «При образовании единого союза следует оградить его от людей, случайно попавших в ряды творческих работников. В новом уставе следует установить периодическую отчетность членов союза за свою деятельность перед трудящимися, а также предусмотреть право отпускать из союза людей, не проявляющих творческую активность. Мы считаем весьма полезным, чтобы художники, писатели, композиторы, особенно молодые, сочетали свое творчество с работой в народном хозяйстве». (Там же. .С.81-82).

Коммунисты партийных организаций московских отделений союзов были поставлены на партийный учет в партийные организации заводов, фабрик, а для партийного руководства идейно-творческой жизнью союзов в них образовывались партийные группы во главе с партийными организаторами МГK КПСС. (Там же. С.  72).

Таким образом, ЦК КПСС, местные партийные органы усиливали свое руководство творческими союзами, устанавливали над ними партийный контроль, творческих работников «вмонтировали» в партийные организации производственных коллективов для связи с жизнью и «рабочего» контроля за творческой деятельностью. Справедливо возникал вопрос — будут ли на пленумах объединенных союзов живописцы обсуждать вопросы музыки, а музыканты – романы. (См. Ромм М. Четыре встречи с Н.С. Хрущевым / /Огонек. 1988. № 28).

Точку над "и" в этом вопросе поставил Н.С. Хрущев. Он заявил: «Мы за самоуправление в искусстве и за творческие союзы, если это помогает развиваться искусству в правильном направлении... Ни за каким из союзов мы не признаем руководящей роли в обществе, кроме одного-единственного нашего союза - нашей Коммунистической партии. Все другие союзы, которые попытались бы направить свою деятельность против политики партии, неизбежно столкнулись бы с партией, народом». (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 года. М., 1964. С. 284).

Более строго и определенно не скажешь. Партия открыто и крупномасштабно усиливала контроль за литературой и искусством, за творческими союзами. Творческие деятели вынужденно прославляли партию, политических руководителей страны. К.И. Чуковский в последний год своей жизни записал в дневнике: «Сегодня закончил 2-ую корректуру пятого тома. Ужасно угнетает меня включение туда статейки "Ленин и Некрасов". Все это мои старые мысли, с коими я сейчас не согласен». (См.: Чуковский К.  Дневник (1938-1969).  М., 1934. С. 397).

Думается, что такого же мнения были многие творческие и политические деятели.

Как видим, коммунистическая партия, ее Центральный комитет непосредственно руководили, направляли все вопросы художественного творчества. Решающее значение в этом сыграл июньский (1963 г.) пленум ЦК КПСС. В то же время примечательно, что стенограмма этого пленума была сдана в набор только 4 мая 1964 года, то есть почти через год. (См.: Пленум ЦК КПСС. 18-21 июня 1963 года. Стенограф.отчет. М., 1964. С. 320).

Не имея подлинной стенограммы пленума, трудно сказать, почему произошел беспрецедентный случай с ее изданием. Здесь можно усмотреть существенную правку первоначального текста с целью смягчить оценки в адрес литературы и искусства, их конкретных представителей.

Серьезным недостатком общественного развития первого послесталинского десятилетия являлось то, что, как отмечал Г.С. Смирнов, «в стране не было создано постоянной деловой потребности в исследовательской продукции, а у практических, политических работников не были сформированы вкус и умение использовать научные рекомендации в интересах дела». (См. Смирнов Г.Л. Революционная суть перестройки. Социально-философский очерк. М., 1987. С.39).

О догматизированности, волюнтаристской заданности в общественных науках убедительно свидетельствует партийное руководство (видимо, это наиболее приемлемая формулировка) написанием истории страны и партии. В принятом в 1938 г. постановлении ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском "Краткого курса истории ВКП(б)"» в собственноручно написанном И.В. Сталиным положении говорилось: «Необходимо было дать партии единое руководство по истории партии, руководство, представляющее официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП (б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований... кладется конец произволу и неразберихе... обилию различных точек зрения и произвольных толкований важнейших вопросов партийной теории». (См.: Идеологическая деятельность КПСС. Сборник документов. М., 1967. С. 138).

Таким образом, ЦК ВКП(б) и лично И.В.Сталин устанавливали, что и как в истории было, какую надо дать оценку историческим событиям, явлениям.

Заметим, что на парламентских слушаниях в Государственной Думе Федерального Собрания Российской Федерации по вопросам высшей школы в декабре 1997 г. отмечалось, что сейчас существует 110 учебников и пособий по истории Отечества.

В рассматриваемый период было принижено значение общественных наук в осмыслении состояния общества, его политической системы, недооценивались их прогностические функции. В 1967 г. в постановлении ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их доли в коммунистическом строительстве» указывалось на недостатки в разработке фундаментальных теоретических проблем, раскрывающих механизм общественного развития, была отмечена недостаточная глубина и качество исследований по вопросам истории КПСС, политической экономии, философии. «Многие работы не содержат новых выводов, обобщений и рекомендаций, имеющих серьезное научное и практическое значение». (См.: КПСС в резолюциях... Т.11. М., 1986. С. 240).

Самым серьезным недостатком в деятельности общественных наук было то, что между выводами ученых-обществоведов и потребностями практики разрыв все увеличивался.

После XX съезда КПСС, создавшего непосредственные предпосылки духовного возрождения страны, начался сдвиг к позитивному изменению статуса обществоведческой науки, раскрепощению исследовательского труда. Специфическая обстановка, возникшая после смерти Сталина, обусловила развитие этого сложного, противоречивого процесса под углом переоценки ценностей. В исторической, а также экономической сферах отечественной науки эта переоценка осуществлялась преимущественно двумя путями: через попытку найти новые подходы к познанию общества, человека и через опыт самопознания.

Жизнь требовала освободить теоретическую мысль от груза фальсификаций, вульгаризаторства, иллюзорности, догматизма. Нарастая уже к середине 30-х годов, эти пороки неизбежно лишали обществоведение органических свойств живой науки — динамики поисков и энергии открытий, быстрого социального реагирования и предвосхищения перемен, способности самообновляться и стимулировать обновление общества. В то же время в различных областях знания обнаружилось множество разрывов преемственных цепочек, образовались своего рода духовные ниши, которые надо было заполнить таким образом, чтобы восстановить разорванную волевыми решениями и указаниями связь времен.

Интенсивность начавшегося процесса могла быть обеспечена при условии последовательной и полной десталинизации всех отраслей науки, от чего, в свою очередь, зависел демонтаж идеологии и психологии сталинизма в общественном сознании. Важно было принципиально дистанцироваться от тотально навязчивой пропаганды, безмерного возвеличения и поголовно-принудительного штудирования событий и фактов из жизни и деятельности «вождя».

Потребность в таком принципиальном отмежевании политического и нравственного характера испытали прежде всего сами граждане.  «Не могу не удержаться от вопроса: когда же, наконец, воздадут должный почет великому Ильичу и не будут ставить его на одну ступень с преступником, который не только уничтожил тех, кто делал революцию, но и убивал в людях честность, бескорыстие и веру в дело социализма», - писала Н С. Хрущеву учительница М. Николаева. (Известия ЦК КПСС. 1989,  № 6. С. 150). Ее письмо, полученное 14 ноября 1956 г., по поручению первого секретаря ЦК КПСС было разослано членам и кандидатам в члены президиума ЦК партии «для ознакомления». Деталь весьма характерная: Н.С.Хрущев, испытавший мощный нажим просталинистских сил, не упустил случая показать своему окружению, каковы же в действительности настроения и чаяния людей, олицетворяющих новое время.

И хотя советские исследователи не располагают достаточными сведениями относительно объема и тематического содержания почты, поступавшей в ЦК КПСС, не ведают, как она распределялась по возрасту и социально-профессиональному статусу корреспондентов, можно утверждать, что линия XX съезда была горячо поддержана интеллигенцией. Ее настойчивые призывы «вернуть народу истинный образ Ленина», рассказать о действительных заслугах основателя большевистской партии, приписанных лженаукой Сталину, убедительно говорили о настроениях масс.

Здесь, разумеется, трудно преуменьшить значение первого (на официальном уровне) побудительного толчка к фронтальной переоценке ценностей, который «генетически» связан с докладом Н.С. Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС. Хотя доклад и не обнажил социально-экономических, идейно-политических и психологических корней формирования культа личности, не предложил механизма противодействия возможности его реставрации, он все же подточил гранитное здание монопольного владычества сталинских взглядов в науке, разрушил миф о великом ученом-энциклопедисте, историке, философе, политэкономе, лингвисте. На ХХ съезде КПСС практически только А.И. Микоян высказал критические замечания по работам Сталина. Он отметил, что в «Экономических проблемах социализма в СССР» дается неверная трактовка того, что после распада мирового рынка будет сокращаться объем производства, что надо пересмотреть и некоторые другие понятия с позиций марксизма-ленинизма. (См.: ХХ съезд КПСС. 14-25 февраля 1956 г. Стенограф. отчет. Т.1 .М., 1956. С.323).

Кстати, в критическом плане имя Сталина в связи с этой позицией выступления Микояна на съезде было произнесено впервые. А.И. Микоян бросил упрек и в адрес «Краткого курса истории ВКП (б)»: «Если бы наши историки по-настоящему глубоко стали изучать факты и события нашей партии за советский период, да и те, которые освещены в "Кратком курсе", если бы они порылись хорошенько в архивах, исторических документах, а не только в комплектах газет, то они смогли бы теперь лучше, с позиций ленинизма, осветить многие факты и события, изложенные в "Кратком курсе"». А.И. Микоян поставил вопрос — нормально ли, что мы не имеем «ни краткого, ни полного марксистко-ленинского учебника по истории Октябрьской революции и Советского государства, где бы без лакировки была показана не только фасадная сторона, но вся многогранная история советской Отчизны». (См.: ХХ съезд КПСС. Т.1.  М., 1956. С. 325).

Было естественным ожидать, что за эмоционально ошеломляющей акцией десталинизации – докладом Н.С. Хрущева – последует вторая, в концептуальном и политическом плане более глубокая и решительная. Но принятое 30 июня 1956 г. постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» представляло собой некую модель неуверенного движения по принципу вперед и вспять, одновременно выступая и стимулятором, и тормозом в развитии теории.

Стимулятором, ибо оно продолжало линию съезда на идейно-нравственное развенчание культа личности, ликвидацию его метастаз в общественной жизни и призывало «последовательно соблюдать во всей нашей работе важнейшие положения учения марксизма-ленинизма о народе как творце истории, создателе всех материальных и духовных богатств человечества». ( КПСС в резолюциях… Т.9.  М., 1985.  С. 126).

Тормозом - поскольку масштаб социального урона, нанесенного существовавшим режимом, не 6ыл осознан в верхнем эшелоне власти как глобальный. Вскрытые XX съездом отступления от ленинских норм партийной жизни, от демократической модели развития общества в то время не квалифицировались как сущностные деформации строительства социализма. Категорично утверждая, что «отдельная личность, даже такая крупная, как Сталин», не в состоянии изменить «наш общественно-политический строй», постановление напрочь исключало вариантность суждений: думать иначе означало войти «в глубокое противоречие с фактами, с марксизмом, с историей, впасть в идеализм».  (Там же.  С. 121).

Стало быть, избежать обвинений в отрыве от жизни, прожектерстве, измене марксизму наука могла лишь под сенью руководящих доктрин и установок. Это вынуждало осторожничать, с опаской сходить с наезженной колеи, обрекало в конечном итоге на не научность.

В то же время нельзя не отметить, что постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствий» являлось в известной степени гласным эквивалентом спрятанного от широких партийных (тем более беспартийных) масс доклада Хрущева, проясняло для них смысл принятого на XX съезде предельно лаконичного – в десять строк – эпохального решения. К тому же, если поручалось обеспечение «антикультовых» мер сугубо Центральному Комитету КПСС, то постановление от 30 июня 1956 г. делало главным субъектом очистительного процесса непосредственно партийные организации. И все-таки его половинчатость, а значит ограниченная эффективность, очевидны. Партийная директива оставляла вне сферы важнейшей гуманистической деятельности главное действующее лицо истории — народ, чье исконное право творить было снова продекларировано и проигнорировано.

Но и тогда, и десятилетия спустя – вплоть до «горбачевской» перестройки – как доклад Н.С.Хрущева на съезде, так и постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» считались, несомненно, радикальными и путеводными. Прогрессивная научная общественность встретила их с воодушевлением. Появились небеспочвенные надежды, что эпоха обезличенного коллективного труда, который был низведен до подобострастного комментаторства, откровенной апологетики и обречен плестись в арьергарде «выдающихся теоретических открытий» одного сверхчеловека, останется в прошлом. Возрождалась деятельность научных школ, восстанавливался творческий облик исследовательских центров, начали выходить из печати труды, отмеченные авторской индивидуальностью.

Партия в соответствии со своим видением социальной значимости общественных наук старалась содействовать их развитию. После XX съезда КПСС развернулась работа над изданиями, призванными привлечь внимание общественности к проблемам философского, экономического, исторического знания. Для развития историко-партийной науки особое значение имело состоявшееся в 1962 г. Всесоюзное совещание историков. Были высказаны соображения об основных направлениях историко-партийных исследований и путях преодоления последствий культа личности, совершенствования организации исследований. (См.: Всесоюзное совещание «О мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам»,  18-21 декабря 1962 г. М., 1964. С  26).

В связи с постановлением ЦК КПСС «О подготовке популярного пособия "Основы марксизма-ленинизма"» (август 1956 г.) был сформирован и приступил к работе авторский коллектив во главе с О.В. Куусиненом, заместителем председателя президиума Верховного Совета СССР, с 1954 г. – секретарь ЦК КПСС. В 1957 г. вышли в свет первый и второй тома многотомной «Истории философии». Качественный сдвиг обозначился в исследованиях, посвященных генезису марксизма, что ознаменовалось созданием работ, в которых прослеживался процесс формирования философских и идейных позиций основоположников научного социализма. Были опубликованы труды, отразившие духовные искания К. Маркса и Ф. Энгельса, раскрывшие историю их борьбы за революционную партию пролетариата. Активизации исследований, связанных с ленинским теоретическим наследием, с анализом вклада В.И. Ленина в развитие марксизма, способствовало издание в 1958-1965 гг. полного собрания сочинений В.И. Ленина.

В течение 1957-1959 гг. вышел в свет пятитомник избранных философских произведений Г.В. Плеханова. Однако обществоведческая наука не сумела в полную силу воспользоваться трудами первого русского марксиста в качестве одного из теоретических и методологических источников обновления общественной науки, что неизбежно обеднило ее.

Первые шаги, направленные на углубление содержания, приближение научных задач к требованиям жизни, делала экономическая отрасль обществознания. Появились работы по методологии планирования, проблемам расширенного воспроизводства, ценообразования, оценкам эффективности капиталовложений, организации и оплате труда в сельском хозяйстве, методике расчета себестоимости колхозной продукции. В мае 1958 г. ЦК КПСС принял решение о создании популярного учебника политической экономии.

Немаловажным подспорьем для научного анализа служили статистические материалы, помещаемые в ежегодных общих и отраслевых сборниках. С 1956 г. возобновились издания: «Народное хозяйство СССР», «Промышленность СССР». «Советская торговля», «Культурное строительство CCСP» и др.

Сложным и противоречивым было высвобождение исторической науки из тисков застоя и догматизма. Едва вступив на путь ликвидации искажений, избавления от «белых пятен» и «фигур умолчания», еще не реализовав первоочередных задач этапа эмпирического описания, историческая наука усиленно занялась наращиванием объемов печатной продукции и популярного, и фундаментального характера. Наряду с подготовкой учебного пособия для вузов «История СССР. Эпоха социализма (1917-1957 гг.)», учебника по истории КПСС (руководитель авторского коллектива секретарь ЦК КПСС Б.Н. Пономарев), развернулась публикация многотомных трудов: «Всемирная история», «История СССР», «Очерки исторической науки в СССР», «Очерки истории Ленинграда», «История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945 гг.», «Советская историческая энциклопедия». Продолжилось издание «Истории гражданской войны в СССР», «Истории Москвы», работ по истории заводов и фабрик.

Столь громадные объемы научной продукции, подготовленной к изданию в короткий отрезок времени, были  несовместимы с углубленной исследовательской работой. Между тем потребность в ней ощущалась все настоятельнее и острее по мере того, как историческая наука выходила из кризиса, одной из качественных характеристик которого было перманентное состояние источникового «голода». Исторический факт действительно становился «воздухом» ученого благодаря недолгой, типичной именно для второй половины 50-х гг. открытости архивных учреждений. Если в 1947 г. в читальных залах системы Государственного архивного управления получили доступ к документам немногим более 4 тыс. чел., то в 1957 — св.23 тыс. (См.: Исторический архив.  1958.  №3.  С. 171).

Существенно расширяла источниковую базу исторической науки публикаторская деятельность Института марксизма-ленинизма при  ЦК КПСС, которая особенно активизировалась к 40-летию Октябpя. Было предпринято  новое  издание  «Протоколов  Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 - февраль 1918»; впервые увидели свет протоколы Русского бюро ЦК РСДРП (б), материалы Мартовского совещания большевиков в 1917 г.; начался выпуск многотомной переписки Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями. Исследователи получили в свое распоряжение подготовленные ИМЛ труды Ф.Э. Дзержинского, М.И. Калинина, С.М. Кирова. Г.К. Орджоникидзе, Я.М. Свердлова, С.Г. Шаумяна, сборники воспоминаний активных участников революции.

Безусловно, значимой акцией для историко-партийной науки стало создание журнала «Вопросы истории КПСС» в мае 1957 г. Хотя он и не был в ту пору полигоном новаторской мысли, не отличался быстрой реакцией на события научной жизни, тем не менее, существенен его вклад в освещение актуальных проблем истории партии, международного коммунистического и рабочего движения. Журнал помог возвратить в летопись Отечества имена многих партийных, государственных деятелей, ученых, военачальников, мастеров литературы и искусства, что в общем русле восстановления социальной памяти народа означало разрыв с анонимностью в истории.

Показательно в этом смысле осознание многими обществоведами приоритета темы человека. Она фактически заново осваивала творческое пространство на философском поле исследований. Человек уже не воспринимался безликой «статистической единицей» в составе народа, «винтиком» как это было для Сталина. (См.: О Сталине и сталинизме // История СССР.  1989.  №4.  С. 107).

В новом ракурсе научной разработки вырисовывалась прежде всего проблема диалектического соотношения понятий и реалий «коллектив и личность», «микросреда и человек». В отличие от прежних (долго казавшихся бесспорными) подходов в ряде работ, обязанных своим замыслом и рождением XX съезду партии, упор делался на интересы личности. Все увереннее пробивало себе дорогу представление о том, что «чем больше коллектив проявляет заботу о различных сторонах жизни человека, чем больше коллектив держит в поле своего внимания материальные и духовные запросы каждого своего члена, тем в большей степени вырабатывается дух коллективизма, тем меньше почва для рецидивов индивидуализма». (См.: Францев Ю.П. Социалистический коллективизм и формирование личности // Вопросы философии.  1960.  № 10.  С. 48).

Постепенно преодолевался взгляд на человека как на одушевленное орудие производства, обладавшее суммой необходимых профессионально-технологических навыков для выполнения тех или иных операций. В таком контексте не мог не подвергнуться сомнению тезис о творческом характере всякого труда в процессе коммунистического строительства. Подлинная возможность творить виделась теперь в сочетании, по меньшей мере, двух стимулирующих предпосылок: роста культурно-технического уровня людей и главное - улучшения условий их труда, быта и отдыха  (См., например: Маневич С.А. О ликвидации различий между умственным и физическим трудом  // Вопросы философии.  1961.  №9.  С. 17-27).

Поворот к человеку наметился, в свою очередь, в политической экономии, о чем свидетельствовала попытка критически оценить понятийный аппарат данной отрасли знания, обновить его ключевые категории. В частности, основной экономический закон социализма был сформулирован следующим образом: «непрерывное расширение и совершенствование производства на базе передовой техники в целях наиболее полного удовлетворения растущих потребностей общества, систематического повышения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества». (См.: Вопросы экономики.  1957.  № 11.  С. 105).

По сравнению со сталинским постулированием известного закона: (Сталин И.В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952.) в данной редакции был сделан акцент на интересах и нуждах человека, а сам человек выступал уже не средством, а смыслом и предназначением общественного прогресса. Во всем этом проявлялась тенденция гуманизации экономической сферы обществознания.

Закономерное движение возрождающейся науки к смене приоритетов исследовательской работы, критериев оценки результатов общественного производства непосредственно выводило экономическую мысль и хозяйственную деятельность на вопросы материального стимулирования. (См.: Гатовский Л. Социалистический принцип материальной заинтересованности и использования товарно-денежных отношений // Коммунист. 1959. №1. С.70; Юровицкий О. Материальные и моральные стимулы производства // Там же. 1960. №12. С.29; Сухаревский Б. Экономическое стимулирование предприятий // Там же. 1964. №15. С.27-32). Многие авторы, исходя из проявлявшейся линии на удовлетворение потребностей граждан, связывали реализацию преимуществ социализма с последовательным применением принципа материальной заинтересованности. Стало признаваться, что экономические методы регулирования производственной жизни долгие годы вытеснялись голым администрированием, которое не оставляло места творческой инициативе, самодеятельности личности. Особое внимание стало обращаться на значение понятия «прибыль», обсуждалась возможность «в общей сумме прибылей серьезно повысить ту ее долю, которая остается в распоряжении предприятия и используется им на расширение и совершенствование своего производства, премирование, социально-культурные нужды коллектива». (См.: Коммунист,  1962.  № 18.  С .71). Иначе говоря, речь шла о расширении самостоятельности предприятий, что в последующем получило отражение в «косыгинской» реформе 1965 года.

С идеями и выводами ученых были созвучны предложения хозяйственных руководителей. Несомненный интерес представляло письмо директора Нижне-Тагильского металлургического комбината А. Захарова в «Правду», где высказывалась здравая мысль: предоставить трудовым коллективам право по собственному усмотрению реализовывать сверхплановую продукцию на договорных началах. (См.: Правда. 1957.  25  июня).

По сути, это были зачатки нового хозрасчетного мышления, не давшие обильных всходов в 50-60-е гг,, по подготовившие почву для экономической реформы 90-х гг.

Подобные нетрадиционные взгляды, привлекая внимание специалистов – и теоретиков, и практиков, пробивали себе дорогу на дискуссионную трибуну. В достаточно острой постановке развернулось на страницах журнала «Коммунист» обсуждение спектра проблем товарно-денежных отношений. Оно столкнуло между собой две полярные точки зрения. Первая (устоявшаяся, официально принятая со сталинских времен) отрицала значение товарно-денежных отношений при социализме. Вторая (отражавшая поиск новых подходов), напротив, доказывала их необходимость и неизбежность. Сторонники первой настаивали на реальной возможности обходиться без товарно-денежных отношений. Дескать, социалистические предприятия, избавленные от анархии, свойственной капиталистическому производству, работающие при отсутствии разобщенности производителей и конкуренции между ними, выпускают продукцию, которая рассчитана на заранее известного потребителя. Цены же устанавливаются, в свою очередь, в плановом порядке, а не диктуются стихией рыночной экономики. Данная мотивировка, отмеченная фетишизацией «социалистического планового начала», строилась на застывшем, идеологизированном представлении о товарно-денежных отношениях как имманентно присущих капитализму и противопоказанных социализму. (См.: Малышев П., Соболь В. О научной основе изучения социалистической экономики  // Коммунист.  1961.  №8,  С.82-88).

Не соглашаясь с этим мнением, оппоненты подчеркивали: низкий уровень использования товарно-денежных отношений в тогдашних условиях и перспективе чреват серьезными трудностями для развития экономики. Преждевременный переход к прямому безденежному распределению фактически означал бы не просто шаг вспять — он поставил бы под угрозу все хозяйственное строительство. В экономике объективно прокладывала путь в завтра не натурализация хозяйственных процессов, а тенденция к росту товарно-денежных отношений. [1](См.: Гатовский Л., Саков М. О принципиальной основе экономических исследований  // Коммунист. 1960.   15.  C .80-81).

Полемика в конечном итоге зашла в тупик, поскольку уровень экономической культуры большинства ее участников (впрочем, и общества в целом) ограничивал перспективу решения проблемы позицией «или — или»: либо ликвидировать товарно-денежные отношения как несовместимые с социализмом, либо признать их правомерность, необходимость, что в восприятии многих было равносильно отрицанию социалистического характера экономики СССР. Опять-таки налицо была сильная доза идеологии в научном обмене мнениями. В результате актуальнейший и назревший вопрос остался не решенным.

Заметного прироста научных знаний не дали и философские дискуссии, сфокусировавшиеся главным образом на проблеме противоречий и их роли в развитии социалистического общества. Полемика в целом не вышла за рамки схоластического теоретизирования. Одна группа ученых видела специфическое противоречие, присущее социализму, в «координатах» между безгранично растущими потребностями народа и достигнутым уровнем развития производства. Сторонники другой точки зрения утверждали, что социалистическому способу производства вообще не присуще основное экономическое противоречие. Они ставили под сомнение роль противоречий как движущей силы общественного прогресса, переводя разговор в плоскость рассмотрения источника развития, под которым подразумевали единство интересов, единство и сплоченность КПСС, единство и сплоченность всех сил социализма. Даже представительная научная конференция в Институте философии АН СССР не помогла найти истину. В выступлениях ее участников преобладала точка зрения о том, что противоречия при социализме носят неантагонистический и преходящий характер. Иллюзорность мышления некоторых представителей ученого мира проявилась и в стремлении смягчить формулировку одного из ключевых философских законов: вместо «единства и борьбы противоположностей» они предложили «единство и борьбу существенных различий». (См.: Вопросы философии.  1958.  № 12.  С.171).

Не набрала должной высоты и разработка методологических аспектов философии, связанных с особенностями действия законов диалектики, характером качественных скачков в развитии общества, соотношением свободы и необходимости. Все эти вопросы искусственно привязывались к периоду «развернутого строительства коммунизма».

Не были по-настоящему продуктивными по своим итогам, потенциалу идей и дискуссии исторического профиля: по проблемам периодизации истории советского общества, первой русской революции и Великой Отечественной войны, истории КПСС, источниковедению историко-партийной науки.

Обществоведению никак не удавалось выйти на научные рубежи познания. Командно-административный стиль руководства наукой традиционно находил выражение в волюнтаристских попытках партаппарата декретировать научные истины, навязывать ученым "классово актуальную" проблематику, вмешиваться в организацию исследовательского труда.

Остаточная возможность «дерзать» в очерченных сверху границах дозволенного закреплялась примитивизированными идеологическими сентенциями типа той, которую декларировал заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС Ф.В. Константинов: «Есть на свете лишь одна подлинно научная общественно-политическая теория - это марксистско-ленинское учение о классах и классовой борьбе, о государстве и революции, о диктатуре пролетариата, о законах строительства социализма и коммунизма». (См.: Коммунист.  1958.   16.  С.86).

Собственно, он повторял Л.М. Кагановича, который в речи, посвященной десятилетию Института красной профессуры, говорил: «История нашей партии есть история непримиримой борьбы с уклонами от последовательных, революционных, марксистско-ленинских позиций». (См.: Каганович Л.М. За большевистское изучение истории партии. М., 1932. С.13).

Против такой конъюнктурно-чиновничьей регулировки со стороны идеологических ведомств принципиально выступал академик П.Л. Капица. Его особенно беспокоило отсутствие в советских исследовательских коллективах ключевого условия плодотворности научного процесса — свободного обсуждения, нелицеприятного диалога, борьбы идей и мнений. «Сейчас мы в значительной мере превратили полные жизни достижения классиков марксизма в ряд догм, и поэтому философия перестала у нас развиваться (говорил он Н.С. Хрущеву 15 декабря 1955 года. – Авт.). Сейчас заседания Академии наук мало чем отличаются от собрания колхозников в пьесе А.Е. Корнейчука "Крылья". Академики Нудники читают оторванные от жизни доклады, обычно по вопросам исторического характера, славя память великих ученых или великие события... Сейчас собрание академиков - это не ведущее научное общество, занятое решением передовых вопросов науки, тесно связанное с запросами и ростом нашей культуры, оно скорее напоминает церковные  богослужения, которые ведутся по заранее намеченному ритуалу. Это не только позорно для передового социалистического государства и для его науки, но это угрожающий симптом замирания здорового общественного мнения и, следовательно, здоровой передовой науки».

Насколько нелегко давалось обществоведению восхождение по пути освобождения исторического сознания от груза вульгарно-социологических схем и догматов 30 - начала 50-х гг., свидетельствует трудная судьба журнала «Вопросы истории». Бескомпромиссно и точно поставив диагноз состоянию гуманитарной мысли в пагубных условиях сталинщины («атмосфера культа личности вела к консерватизму и застою в науке»), редакция четко обозначила собственное видение ближайших задач исторической науки: «...необходимо шире развернуть критику ошибочных, упрощенческих, антиисторических взглядов, преодолеть последствия культа личности при освещении тех или иных исторических событий». (См.: Вопросы истории. 1956.  №7.  С. 22).

Суть этого преодоления – «не в исключении цитат и вычеркивании имен», а «в правдивом, марксистском освещении исторического процесса и роли отдельных лиц». (Там же. С. 12).

Журнал старался во многом инициировать очистительный процесс. В эпицентре его целенаправленных усилий по десталинизации науки была редакционная статья «XX съезд КПСС и задачи исследования истории партии». В ней объективно прослежена эволюция нисхождения (по существу—падения) молодой отрасли обществоведения, заслуженный стартовый авторитет которой создавался в первой половине 20-х годов трудами А.С. Бубнова, В.Г. Кнорина, В.И. Невского, Н.Н. Попова, Е.М. Ярославского. Ускорителем падения стала брошюра Л.П. Берия «К истории закавказских коммунистических организаций», которая подменила действительную историю зарождения и становления большевизма в Грузии и Закавказье просталинистской фальсификацией. С тех пор в сознание масс все настойчивее внедрялись "порочные представления, будто, двигать вперед теорию может только Сталин». (См.: Вопросы истории. 1956.  №3.  С. 4).

В партийные летописцы выдвигались по большей части равнодушные и безынициативные люди, не умеющие и не желающие самостоятельно мыслить, действующие лишь в пределах «установок» и стремящиеся прикрыть свое научное бесплодие научным авторитетом. Иначе говоря, наука отрицала самое себя: историки партии перестали заниматься накоплением и обобщением новых фактов, анализ явлений и событий был вытеснен начетничеством и апологетикой.

Осуждая и объясняя случившееся, журнал формировал собственную, независимую, поисковую позицию, стремился привлечь исследователей к спорным, недостаточно разработанным или фальсифицированным сюжетам. По-новому подошел он к теме первой русской революции, подчеркнув, что большевики были, хотя и внушительной, но не единственной силой революционно-демократического лагеря, что в интересах дела они использовали блоковую тактику, при необходимости идя на сближение и даже вступая во временный союз с мелкобуржуазными партиями.

Через устные и печатные диалоги, дискуссии, выездные конференции «Вопросы истории» утверждали свободный, раскованный стиль общения с читателем, активизировали прямую и обратную связь. В подборе авторов предпочтение отдавалось тем, кто не просто вводил в научный оборот неизвестные ранее факты, а поднимался до концептуального уровня осмысления проблем.

Благодаря не слишком привычной в ту пору линии на демократизм, открытость и остроту выступлений с журнальной трибуны редакция быстро приобрела не только последователей, но и преследователей. Предметом нараставшего недовольства и даже возмущения оказались неординарные публикации Э.Н. Бурджалова, особенно статья «О тактике большевиков в марте - апреле 1917 года». (См.: Вопросы истории. 1956.  № 4).

Серьезной попыткой правдиво разобраться с положением в партии после свержения царизма, нетривиальностыо трактовок и смелостью выводов она расшатывала оплот «передовой научной мысли» в ипостасях «Краткого курса», книги «Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография» и «творений» калибром помельче. С позиций объективности воссоздав действительный ход Апрельской конференции, публикация нетрадиционно высветила ее значение, а «вернув» на историческую арену, спустя долгие годы безмолвия, политические фигуры Г.Е. Зиновьева и Ф.Ф. Раскольникова, она раздвинула тесный круг деятелей революции, разрешенных к упоминанию.

На публикации журнала обрушились ретивые сторонники догматизированной науки. Первой с разносом трех статей и двух рецензий, увидевших свет в первых пяти номерах «Вопросы истории» за 1956 г., выступила «Партийная жизнь», предоставившая свои страницы историку К.И. Бугаеву. Он инкриминировал авторам упомянутых статей и коллективу редакции в целом утрату научного подхода, крайность и однобокость точек зрения, стремление в очернительском плане пересмотреть отечественную историю. (См.: Партийная жизнь. 1956.  № 14).

Для того, чтобы понять существо позиции ЦК КПСС в отношении журнала «Вопросы истории», критики его новаторского подхода в исследовании отечественной истории, обратимся к выступлению главного редактора журнала  академика АН СССР, члена ЦК КПСС с 1952 г. А.М. Панкратовой на XX съезде КПСС. Заметим, что она не была делегатом съезда; заметим также, что слово для выступления на съезде предоставлялось по согласованию с президиумом съезда, с руководителями ЦК КПСС. При поддержке делегатов съезда и руководства ЦК КПСС во главе с Н.С. Хрущевым съезд одобрительно воспринял слова Панкратовой о совершенствовании исторической науки, очищении ее от догм.

На съезде КПСС А.М. Панкратова говорила: «Некоторые историки приукрашивают исторические события, упрощают их, освещают однобоко, а следовательно, неверно. Они изображают путь, пройденный партией, как сплошное триумфальное шествие, в котором не было никаких трудностей… Партия решительно выступает против попытки приукрасить нынешнее положение дел, а некоторые наши историки не решаются отметить трудности и недостатки в прошлой деятельности партии… Мы не ведем последовательной и решительной борьбы с отступлением от ленинской оценки исторических событий, с элементами антиисторизма и упрощенчества, с субъективистским подходом к истории, с модернизацией истории и конъюнктурщиной... Отсутствие социальных основ тех или иных исторических явлений и субъективистское объяснение всех наших неудач только вредительскими действиями врагов или людей, объявленных врагами, а наших успехов - талантами отдельных руководителей, - в этом можно видеть довольно распространенный пережиток культа личности и с этим надо покончить… Необходимо… усиливать борьбу с элементами перестраховки и научной робости. Научные вопросы не могут решаться приказами или голосованием. Партия учит нас, что наука развивается путем свободного обмена мнениями, путем дискуссий…». (См.: XX съезд КПСС.  Стенограф. отчет. М., 1956. Т.1. С. 622-625).

Собственно эти идеи нес журнал "Вопросы истории", за что он и подвергся критике в начале партийных журналов, а затем и ЦК КПСС. Кампания критики велась под флагом защиты марксистско-ленинской методологии и неприятия «объективистского подхода». В отповеди журналу рельефно сквозило желание консервативных кругов все оставить по-старому. Именно так восприняли суть «критических замечаний» Е.И. Бугаева в редакции «Вопросов истории» и, не сочтя для себя возможным смолчать, «ввязались в драку». Полемика с явными и скрытыми оппонентами развернулась в седьмом номере журнала того же года. «Е. Бугаев пишет только о том, что не надо делать... Но из его статьи не ясно, есть ли вообще вопросы, требующие пересмотра, должен ли журнал выдвигать какие-либо новые проблемы, что ему следует делать в свете решений XX съезда партии». (Вопросы истории. 1956.   7.  С. 22).

После этого состоялся уже настоящий разгром своевольного издания, посмевшего посягнуть на «завизированные» постулаты догматического мышления. ЦК КПСС принял постановление «О журнале "Вопросы истории"» (9 марта 1957 г.), которое определило меры не только идейно-политического давления, но и прямого административного диктата и наказания. ЦК КПСС  констатировал, что, напечатав ряд содержательных материалов по отдельным проблемам истории, журнал вместе с тем допустил «теоретические и методологические ошибки, имеющие тенденции к отходу от ленинских принципов партийности в науке». (Справочник партийного работника. М., 1957. С. 381).

В русле схоластического теоретизирования «Краткого курса» постановление обвинило редакцию в затушевывании принципиальных разногласий между большевиками и меньшевиками (в вопросе о гегемонии пролетариата), усилении руководящей миссии первых и отсутствии ленинской критики раскольнических действий вторых на этапе революции 1905-1907 годов т. д.

Редакция журнала обвинялась в ослаблении борьбы и критики ревизионистских и националистических выступлений югославской печати. ЦК КПСС критиковал выступления Э.Н. Бурджалова за «объективистский дух», «старания» автора «под видом критики культа личности выпятить роль Зиновьева в 1917 году», настойчивые попытки «путем недобросовестного обращения с историческими документами» доказать, что в партии до возвращения Ленина в Россию были сильны «объединительные тенденции в отношении меньшевиков». (См.: Справочник партийного работника. М., 1957. С. 381-382).

Главному редактору А.М. Панкратовой (напомним – она выступала на ХХ съезде КПСС по вопросам развития исторической науки) было указано на серьезные недостатки в руководстве журналом (эта относительно мягкая мера объяснялась, наверное, учетом ее преклонного возраста), заместитель главного редактора Э.Н. Бурджалова был снят с работы.

Разгром «Вопросов истории» на деле перечеркнул творческую направленность не только данного, но и других изданий специального научного профиля, существенно затормозил восходящее движение исторической мысли и — самое печальное для обществознания — не позволил ему подняться на новый качественный рубеж десталинизации.

Ожидаемый передовыми слоями общества и объективно необходимый процесс очищения был заметно подорван на разных участках «идеологического фронта» — и в агитационно-пропагандистской деятельности на уровне трудовых коллективов, и в учебно-воспитательной работе среди студентов. Решение ЦК КПСС по журналу «Вопросы истории» стало использоваться как инструмент пресечения любых проблесков инакомыслия. Через призму оценочных формул этого документа рекомендовалось рассматривать характер преподавания общественных наук в высшей школе. В частности, Бюро Центрального комитета КПСС по РСФСР в постановлении от 6 мая 1957 г. резко критиковало Саратовский обком партии за неудовлетворительную постановку изучения марксистско-ленинской теории в вузах области. Подчеркивалось, что обком КПСС слабо контролирует деятельность кафедр общественных наук, в результате чего преподавание истории партии, философии, политэкономии «не оказывает действенного влияния на коммунистическое воспитание студентов». (См.: Справочник партийной работы. М., 1957. С.397)

Непосредственная же «вина» профессоров и преподавателей вузов, согласно постановлению, заключалась в том, что они «некритически восприняли ряд ошибочных статей журнала "Вопросы истории"», не осуществляли в лекциях и на семинарах «глубокого разоблачения империалистической идеологии». (См., например: Алуф И.А., Блинов Н.В., Филиппов Р.В., Шелохаев В.В. К разработке концепции дооктябрьского периода истории КПСС // Вопросы истории КПСС.1989. № 12 .С. 48).

Любые усилия ученых (во второй половине 50-х—начале 60-х годов) отказаться от практики обслуживания официальных доктрин, обратиться к сопоставлению точек зрения, теоретических позиций и опыта других политических партий, организаций и течений различных лет сурово пресекались. Резкой критике был подвергнут в 1957 г. сборник документов «Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти в Армении», подготовленный Институтом истории партии при Центральном комитете Компартии республики. В книгу были включены прежде не публиковавшиеся источники небольшевистского происхождения. Это послужило предлогом к тому, чтобы считать их исходящими из враждебного лагеря и, стало быть, клеветническими, а сам прецедент обнародования квалифицировать серьезной политической ошибкой. Именно так реагировала на выход сборника научная и массово-политическая печать. (См.: Вопросы истории КПСС. 1958. №4. С. 171-173).

Притчей во языцех по-прежнему оставались Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, М.П. Томский, которых в духе процессов 30-х гг. продолжали «склонять» в прессе и монографических изданиях. (См.: Ваганов Ф.М. Разгром правого уклона ВКП (б) // Вопросы истории КПСС. 1960. №4. С. 62-80). Все это выглядело примитивно и особенно проигрышно для отечественной науки на фоне прогрессивного контекста идей IV Международного социологического конгресса, где западные исследователи без всякой предубежденности призывали изучать теорию и историю революции, обращаясь с этой целью, помимо трудов В.И. Ленина, к работам других деятелей партии большевиков. (См.: Коммунист, 1959. №17. С. 95).

Анализ характера и степени перемен в обществознании показывает, что они не были ни глубокими, ни сколько-нибудь устойчивыми. Поиски новых подходов (редко доводимые до весомого научного результата) обычно не имели перспективы, поскольку всегда затруднялись консервативным грузом минувшего, неослабевающим прессингом идеологических доктрин и политических установок. Благие намерения, отдельные удавшиеся попытки преодолеть догматизм, иллюзорность и схематизм в представлениях выработать реалистическое видение настоящего и перспектив развития нашего общества оборачивались в условиях инерционной закрепощенности и стандартизации мышления лишь репродуцированием новых схем и стереотипных моделей.

Существенной демократизации исследовательских процессов в различных областях исторического, философского, экономического знания не происходило, поскольку для них не было основы в самой действительности — торжества подлинной демократии. Чем дальше от XX съезда, тем ограниченнее в своих возможностях становилась обществоведческая наука. Почти приравненная к идеологии и постоянно попираемая ею, она была не в состоянии выдвигать концепции и теории стратегической значимости.

Отрицательно сказывалась нерадикальность и непоследовательность политики десталинизации, ее «спазматические рывки из стороны в сторону» (выражение В.Д. Поликарпова) См.: Портрет без ретуши // Литературная газета. 1989. 16 августа)., мешавшие целенаправленной исследовательской работе, адекватным оценкам научного потенциала. Налет самообмана лежал, в частности, на выводе Всесоюзного совещания о мерах по подготовке научно-педагогических кадров по историческим наукам: «культ личности, подобно кандалам, висел на ногах советской исторической науки, но она все же продолжала идти вперед». (См.: Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам. М., 1964. С. 21).

В традициях самообольщения была выдержана статья Л.С. Шаумяна в преддверии 30-летия XVII съезда ВКП (б). Не лишенная гражданской смелости (особенно если учесть быстрое убывание последней оттепельной волны, явный откат демократизма в стране), она тем не менее отчетливо воспроизводила идеологический пафос и опорные формулы постановления ЦК КПСС от 30 июня 1956 г. «Партия шла но ленинскому пути и после ХVII съезда... даже неся на своих плечах тяжкий груз культа личности Сталина. Культ личности нанес серьезный ущерб делу партии, развитию советского общества. Но культ личности, не смог изменить природы советского общественного строя, природы социалистического государства. Вопреки путам культа личности партия, Центральный Комитет, его ленинское ядро уверенно вели народ к новым историческим свершениям». ( Шаумян Л.С. На рубеже первых пятилеток // Правда. 1964. 7 февраля).

Ограниченность возможностей, противоречивость и иллюзорность идейно-теоретических исканий тормозили творческое начало в обществоведении. Делая шаг вперед, а затем отступая, оно не могло набрать достаточного ускорения, чтобы совершить прорыв к новому качеству знания. «Утопические формулы партийных съездов, сформулированные в виде сбывшихся пророчеств..., явились отправным моментом для более высокой задачи - обеспечить "постепенное перерастание социализма в коммунизм"». (Наумов В.П., Рябов В.В., Филиппов Ю.И. Об историческом пути КПСС в свете нового мышления // Вопросы истории, 1989. №10. С .8).

Поэтому науке приходилось растрачивать свои усилия на псевдотеоретические импровизации вокруг таких "актуальных проблем", как важнейшие закономерности перехода от социализма к коммунизму; пути превращения социалистического труда в коммунистический; условия преодоления существенных различий между городом и деревней, умственным и физическим трудом; создание предпосылок коммунистического распределения и т.д. Дoминиpoвaниe теории, родившейся не из реалий, а из доктринальных схем подновленного, облагороженного сталинизма, определяло облик всех отраслей обществоведения в 50-60-е годы. Дистанция от заблуждений к прозрениям оставалась поистине огромной.