А.Б.  Ручкин

 

РУССКАЯ ДИАСПОРА В США

В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ ХХ ВЕКА:

ИСТОРИОГРАФИЯ

И ВОПРОСЫ ТЕОРИИ

 

 

Отечественная историография российской трудовой эмиграции восходит к началу XX столетия. Интенсивное эмигрантское движение, начавшееся в конце XIX - начале XX веков, возникновение «Русской Америки», вхождение русских иммигрантов в стремительно меняющееся американское общество послужили начальным этапом сложного социокультурного процесса, растянувшегося на несколько десятилетий и поколений. Каждому зигзагу российского политического или экономического развития прошлого века соответствовала новая волна переселенцев, устремлявшихся к американским берегам в поисках свободы и благосостояния и вносивших свою лепту в формирование американской нации.

Экономические трудности, национальные и религиозные притеснения в Российской империи конца XIX - начала XX веков обусловили исход значительного количества подданных в поисках лучшей жизни. На столетие Америка становится землей обетованной для тысяч россиян различного социального происхождения и вероисповедания. Национальное общественное мнение, осознающее проблему исхода наиболее инициативной (позднее – наиболее образованной) части населения, было бессильно выработать альтернативу идеалам свободы и благополучия общества равных возможностей.

Многие годы исследователи были вынуждены констатировать происходящие изменения, находясь в условиях регулируемой свободы научного творчества и равнодушия верховной власти. Но уже в конце XIX столетия проблема русской трудовой миграции попала в поле зрения общественности. Появились первые исследовательские работы, анализирующие ход и значение эмиграции граждан империи в Североамериканские Соединенные Штаты. Их количество нарастало по мере развития переселенческого движения. В работах Н.А. Бородина, К. Воблого, Б.О. Курчевского и др. содержится обширный статистический (преимущественно американский) материал, намечаются подходы к исследованию процессов миграции[1].

Революционные события 1917 года обозначили новый эмиграционный этап. На волне ожидания массового возвращения трудящихся из Америки появляется целый ряд работ демографов, представивших интересные статистические данные, не потерявшие значение и сегодня[2]. В то же время военно-коммунистическая идеология времен Гражданской войны, создав определенный стереотип восприятия эмиграции, равно как и принявших ее стран, предопределила не только освещение событий, но и выбор тематики исследования.

На протяжении десятилетий русская эмиграция рассматривалась как часть или отряд враждебного капиталистического окружения молодой республики. Категории классового противостояния прочно вошли в научное исследование темы, предопределив ее рассмотрение через призму борьбы с контрреволюцией и буржуазной идеологией.

Методологическая основа, заложенная в работах В.И. Ленина[3], получает развитие в трудах А.С. Бубнова, М.Н. Покровского, Н.Л. Мещерякова и др.[4] История классовой борьбы, составной частью которой по-прежнему являлась тема русской эмиграции, широко освещалась в обобщающих трудах по истории Коммунистической партии и Советского государства[5]. В поле зрения исследователей попадают основные проблемы советского общества 1920-х годов, подготовка и экономическое наступление Советского государства на новую буржуазию, деятельность и крах буржуазных партий, борьба с буржуазной идеологией. Начало процесса выделения истории русской эмиграции в отдельную отрасль исторических знаний, получившую окончательное выражение в развитии современной историографии, относится к 1960-1980-м годам, когда выходят монографические работы С.А. Федюкина, Л.К Шкаренкова, Ю.В. Мухачева, Г.Ф. Барихновского, В.В. Комина[6] и др.

В отличие от «классово чуждой» белой эмиграции, Русская Америка первоначально рассматривалась как потенциальный союзник новой власти. В работах начала 1920-х годов отмечаются возможности и перспективы массового возвращения на родину представителей трудовой эмиграции, покинувших Российскую империю еще до начала Первой мировой войны. Тема реэмиграции выходцев из России, их участия в восстановлении народного хозяйства, активно обсуждаемая в 20-х годах, получила научное развитие в 1950-1960-х годах в трудах Г.Я. Тарле, В.К. Фураева и др., рассматривавших русскую иммиграцию в контексте российско-американских отношений двадцатых годов[7].

Несмотря на определенный интерес, проблемы американской иммиграции до середины 1950-х годов «монографически почти не исследовались ни в советской, ни в зарубежной марксистской литературе, хотя затрагивались в ряде общих работ и в некоторых работах по смежным темам»[8]. Одним из первых исследований, посвященных положению иммигрантов в США, характеристике основных этнических групп и анализу иммиграционного законодательства, стала монография Л.А. Баграмова. К сожалению, собственно русским иммигрантам, по понятным причинам, в ней было уделено всего три страницы[9].

Позднее тема иммиграции в США рассматривается отечественными исследователями (преимущественно американистами) без выделения собственно российского компонента, не говоря уже о русском. В центре внимания оказываются эволюция американского законодательства и государственной системы в области регулирования иммиграции, этнический и классовый состав населения США, соотношение «новой» и «старой» эмиграции, вклад отдельных национальностей в формирование американской культуры, экономическое и политическое положение иммигрантов, их роль и значение при формировании американского рабочего класса и социалистического движения, борьба за экономические и политические права. В разной степени эти проблемы были затронуты в работах Ш.А. Богиной, А.Н. Шлепакова, С.В. Филиппова, А.Я. Киппермана, Г.П. Куропаткина, А.С. Соколова, Н.А. Тудоряну, А.М. Черненко, В.Я. Гросула[10].

Территориальная удаленность от фронтов Гражданской войны предопределила незаслуженно фрагментарное обращение к теме русских американцев в наиболее значительных работах советского периода по белой эмиграции. Исследовательский интерес советских историков был смещен к периодам колонизации русскими североамериканского континента, последующему развитию и расцвету русской колонии, фактически прекратившей свое существование с продажей Аляски. Вопросы русской трудовой миграции и ее положения после Октябрьской революции затрагивались в работах, посвященных международному рабочему движению, иногда в общих работах по советско-американским отношениям[11].

Отдельного упоминания, безусловно, заслуживают работы Г.Я. Тарле[12], фокусирующие внимание на проблемах взаимоотношения эмиграции и родины, изучении процессов возвращения в Россию трудовых эмигрантов. Эти работы, построенные на большом фактическом материале, удачно вписывают пред- и постреволюционные волны в контекст отечественной истории, преодолевая характерный для работ по политической истории Русского Зарубежья вакуум, где эмигранты существуют вне территориально-государственных границ и связей.

После середины 1980-х годов историография проблемы испытала все превратности широкого и подчас непрофессионального массового интереса к запретной до этого теме. Избранный метод изучения тематики от противного, разрушая сложившиеся ранее общественные и научные стереотипы, привел первоначально к смещению интереса от политики к культурной жизни русской эмиграции. Появились работы в области литературоведения. Были изданы многие философские, прозаические, поэтические и публицистические произведения эмигрантских авторов.

Научный подход проявился в изданиях библиотечными и научными центрами каталогов специальных выставок, посвященных Российскому Зарубежью, которые содержали данные об имеющихся в хранении монографиях, сборниках, серийных изданиях, периодике. Отметим выпуски Государственной публичной исторической библиотеки России, Российской Государственной библиотеки, Института научной информации по общественным наукам Российской академии наук[13].

С 1990-х годов наметились новые подходы к изучению Российского Зарубежья[14]. Задачей историографии становится научное преодоление «узкодогматической тенденции абсолютизации упрощенного до крайности жесткого формационно-классового подхода к интерпретации Российского Зарубежья как части «капиталистического окружения»[15].

Количество публикаций значительно возрастает за счет освоения проблематики на междисциплинарном уровне. Появляются работы по архивоведению, культурологии, славистике, политологии, связанные с историей русской эмиграции, что расширяет географию Российского Зарубежья, включающего сегодня не только континентальную Европу, но и Великобританию, Северную Африку, страны Латинской Америки и др.[16] Возрождается интерес к переосмыслению политической истории Российского Зарубежья, восстановлению хода реального исторического процесса и его основных действующих лиц[17].

Одновременно с поиском новых подходов к уже разработанным темам идет процесс историографического и источниковедческого осмысления и анализа накопленного материала, свидетельством чего становятся ежегодные конференции Института российской истории Российской академии наук, закладывающие основы объективного изучения процессов адаптации выходцев из России как целостной проблемы[18].

В трудах Ю.А. Полякова, Г.Я. Тарле разрабатываются принципы цивилизационного подхода применительно к изучению процесса социально-политической адаптации мигрантов, намечаются основные ориентиры при рассмотрении этого многоступенчатого процесса, предопределяемого прежним социальным опытом мигранта и реалиями новой страны проживания. Исследователи рассматривают комплекс факторов, стимулирующих и тормозящих успешный процесс адаптации, различные варианты интеграции в новую среду обитания, проводят систематизацию научного аппарата используемого в проблемной историографии.

Проблемы диаспоры как исторического феномена широко представлены в научном сборнике «Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв.»[19].

Наряду с рассмотрением общего и особенного в положении русских общин по всему миру исследователи делают попытки выявить системообразующие характеристики диаспор и соответственно определить время их возникновения. Заслуживают дальнейшего развития предположения В.А. Тишкова о складывании русской диаспоры в США уже в 1920-е годы после импульса «белой эмиграции», представлявшей не только диаспорный человеческий материал, но и манифестную (в смысле жизненного поведения) диаспору. Тем не менее основной вывод автора об определении диаспоры как явления, прежде всего политического, а миграции – социального, требует дальнейшего уточнения и аргументации.

Системный подход в изучении диаспоры как исторического феномена получил развитие в работах З.И. Левина[20]. Представляются интересными концепции автора об универсальных принципах развития диаспоральной общины как живой системы и о проблемах формирования и трансформации менталитета диаспоры, как продукта и регулятора ее жизнедеятельности, который, однако, «не тождественен менталитету ни иммигранта, ни этнического массива, ни принимающего общества». В рамках монографического исследования автор характеризует стадии эволюции диаспоры и менталитета применительно к разным поколениям мигрантов. Представляется интересным дальнейшая проверка выводов З.И. Левина на конкретно-историческом материале, в том числе и русской диаспоры в США.

Изучение проблем социокультурной адаптации иммигрантов и связанных с ней процессов формирования и развития национальных диаспор требует комплексного подхода с учетом особенностей адаптационных процессов для различных этнических или социальных групп и включением послереволюционного исхода в общий процесс миграции российского населения, протекавшего на протяжении веков и не прекращающегося сегодня.

В целом история русской эмиграции в Соединенные Штаты Америки первой половины XX столетия представляет собой один из интереснейших аспектов взаимоотношений двух народов, протекавших в сложном внешне- и внутриполитическом контексте. Современная разработка темы в России в конце XX столетия проходила в условиях, с одной стороны, нарастающего информационного потока[21], открытия архивов[22], проникновения и переиздания в России эмигрантской и переводной литературы, развития академических обменов; с другой – впервые появившейся реальной возможности равноправного диалога между исследователями, придерживающимися различных мировоззренческих позиций[23].

Русские — единственная нация американских иммигрантов, прибывавшая через Тихий и Атлантический океаны, пришествие которой было значительно растянуто во времени. Неудивительно поэтому, что современные исследователи в освоении проблематики большое внимание уделяют детальной разработке отдельных исторических сюжетов и персоналий[24].

Русская Америка попала в поле зрения современных исследователей как продолжение уже достаточно разработанной темы русской эмиграции на Дальнем Востоке. Распад эмигрантских колоний Китая и Японии накануне и после Второй мировой войны привел к переселенческим волнам и расселению эмигрантов на тихоокеанском побережье США и на Гавайских островах. Исследователи, в том числе в диссертационных работах, обращали внимание на пути и способы проникновения русской эмиграции в США, основные места расселения, социально-экономическое положение[25].

В трудах А.А. Хисамутдинова русская эмиграция в США рассматривается как эпилог китайского периода русской эмиграции[26]. На основе американских архивных материалов и русской периодики в США автор восстанавливает картины русской жизни на Гавайских островах, в Сиэтле, Портленде, Ванкувере, Калифорнии, описывает превратности переселенческого движения, сложности приспособления к новому климату и общественной среде. В монографии[27] дается характеристика различным периодическим изданиям эмиграции, общественным организациям (особенно, ставившим задачи сохранения русской культуры, таким как русские центры, Русское историческое общество, музей-архив русской культуры), деятельности Русской Православной Церкви. В главе, посвященной русским в Калифорнии, подробно описываются коллекции Гуверовского архива войны, революции и мира, Музея Русской культуры в Сан-Франциско, уделяется особое внимание научной, литературной и книгоиздательской деятельности эмигрантов. Несмотря на значительный фактический материал по русской эмиграции, автор рассматривает США как одно из направлений исхода русских из Китая наряду с Японией, Австралией и Южной Америкой, что не позволило ему комплексно рассмотреть процессы социокультурной адаптации русских эмигрантов в США, происходившей в течение длительного временного отрезка.

Представляет научный интерес монографическое исследование Д.Д. Пеньковского «Эмиграция казачества из России и ее последствия (1920-1945 гг.)», в которой прослежена судьба российских казаков, вынужденно уехавших из родины и осевших в США. Особенно ценны приведенные интервью автора с казаками и их наследниками, ставшими американскими гражданами[28]. 

Фрагментарность исследований по истории русской колонии оставляет неосвещенными проблемы взаимоотношений русской иммиграции с Россией. В отечественной историографии остается мало изученной такая важная тема, как русская диаспора в годы Второй мировой войны. Если положение и мировоззрение русской эмиграции в Европе и на Дальнем Востоке получили отражение в научной литературе, то русская колония в США осталась практически вне поля зрения исследователей[29]. В отличие от европейских идеологов русского фашизма мало изученным остается его американский вариант и деятельность его идеолога А. Вонсяцкого.

В современной литературе поставлен, но не изучен, вопрос о взаимоотношениях различных волн русской иммиграции. В.Е. Кукушкин, отмечая отсутствие интереса представителей второй и третьей волн к трудовой миграции, идеологические различия и страх позже прибывших перед «красными» соотечественниками, говорит о разрыве исторической преемственности между дореволюционными и последующими волнами эмиграции[30]. Тезис о взаимодействии и взаимовлиянии волн русской эмиграции требует дальнейшего уточнения на конкретно историческом материале.

Важным направлением изучения Русской Америки стало обращение к научному наследию русской эмиграции в США[31]. Проблема восстановления культурной целостности эмиграции и метрополии, слияния насильственно разделенных потоков культур являлась знаковой для отечественной историографии 1990-х годов, определялась как одно из новых направлений российской гуманитарной науки. Культура Российского Зарубежья представлялась исследователям как целостный феномен, объединяющей все области[32].

В освещении вклада русской иммиграции в научную и культурную жизнь американского общества отечественные исследователи следуют традициям американской историографии 1950-х годов. Тогда обращение к культуре этнических групп определялось известным высказыванием Джона Кеннеди: «Каждая волна иммиграции оставила в американском обществе свой собственный отпечаток, каждая внесла свой характерный «вклад» в становление нации и эволюцию американского образа жизни»[33].

Крупный вклад в исследование русской иммиграции в США внес ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, доктор исторических наук Э.Л. Нитобург[34]. В изданной в 2005 году монографии «Русские в США: история и судьбы, 1870–1970»[35] ученый показывает крупнейшую ныне в странах дальнего зарубежья русскую диаспору, сложившуюся за сто лет в ходе трех волн массовой иммиграции из России. В книге рассказано о жизни, проблемах и судьбах тысяч людей, названы имена десятков выдающихся и сотен обычных русских иммигрантов и их детей, внесших огромный вклад в экономику, науку, культуру Америки. Показаны ассимиляционные механизмы и этапы процесса постепенного превращения внуков и правнуков иммигрантов сначала в «русских американцев», а в итоге – американцев. Не случайно, полагает автор, россияне все чаще задумываются над сутью понятий «диаспора», «диаспоризация», «глобализация».

Русской Америке есть чем гордиться. Зал Русской славы могут украсить имена выдающихся деятелей науки, культуры и искусства. Русскую иммиграцию прославили прибывшие в США в 1920-х годах авиаконструкторы и инженеры: И.И. Сикорский, А.Н. Прокофьев-Северский, Г.Т. Ботезат, К.Л. Захарченко, Б.В. Коровин-Круковский, А.М. Никольский, Б.В. Сергиевский, М. Струков, кораблестроитель Н.П. Сечкин, физик В.К. Зворыкин, математики: Я.Д. Тамаркин, Я.В. Успенский, Я.А. Шохат, химик И.И. Остромысленский, астрономы Н.Ф. Бобровников, А.Н. Высоцкий, О. Стуве, «отец теоретической и прикладной механики» С.П. Тимошенко и его коллега Л.М. Тихвинский, ихтиолог Н.А. Бородин, генетик Ф.Г. Добжанский, гистолог А.А. Максимов, историки и археологи А.А. Васильев, Г.В. Вернадский, М.И. Ростовцев, социолог П.А. Сорокин, писатели С.И. Гусев-Оренбургский, Г.Д. Гребенщиков, П.П. Балакшин, Н.С. Калашников, В.М. Зензинов, музыканты С.В. Рахманинов, С.А. Кусевицкий, Г.П. Пятигорский, Я. Хейфец, И.А. Венгерова, А.Л. Зилотти, артисты оперы и балета М.М. Куренкова, М.М. Фокин, М.М. Мордкин, киноактер В. Соколов, художники и скульпторы С.Т. Коненков, Н.К. Рерих, А.Л. Архипенко, Б.И. Анисфельд, Д.Д. Бурлюк, С.Ю. Судейкин, А.В. Сахновский и др.

В 1930-е годы русские иммигранты продолжали приезжать в Америку из Европы и дальневосточных государств. В эти годы в Америке поселились экономист В.В. Леонтьев, кораблестроитель В.П. Юркевич, астроном С.И. Гапошкин, физико-химик, будущий главный советник по науке президента Д.Д. Эйзенхауэра Г.Б. Кистяковский, социолог Н.С. Тимашев, хореограф Г.М. Баланчин, композитор Н.Д. Набоков, художник И.А. Вербов.

Накануне и во время Второй мировой войны в США переехали А.Ф. Керенский, писатели В.В. Набоков, М.А. Алданов, Д.Ю. Далин, В.М. Зензинов, М.О. Цетлин, В.С. Яновский, А.Ф. Фелоров, публицисты В.И. Дан, Б.И. Николаевский, М. Вишняк, А. Седых, композиторы И.Ф. Стравинский, А.Т. Гречанинов, биохимики Д. Нахамсон, Е. Рабинович, философ-богослов Г.П. Федотов, экономист Я. Маршак, архитектор С. Чермаев, художник М.В. Добужинский, скульптор О.В. Мещанинов, артисты театра, оперы и балета М.А. Чехов, А.Д. Данилова, Б.Ф. Нижинская, А.Н. Обухов. В.С. Розинг. О.А. Спесивцева. музыканты А.К. Боровский. Р.Б. Гарбузов. Э. Купер, И.А. и О.А. Колчины, литературовед Р. Якобсон.

Как отмечает профессор Э.Л. Нитобург, «тысячи прибывших в США в 20-30-е годы XX века русских инженеров, врачей, работников искусства, сотни профессоров и ученых нашли здесь применение своим знаниям, способностям и талантам, выразившиеся в выдающихся достижениях и блестящих открытиях, обогативших в самых различных областях американскую науку, технику, культуру. Имена этих людей пестрели на страницах газет и журналов, а около двух сотен таких имен уже накануне Второй мировой войны появились в престижном ежегоднике “Кто есть Кто?”»[36].

Примером исследования, решающего проблемы культурного наследия в рамках парадигмы системного взаимодействия двух частей одного целого или непрерывного балансирования идейного развития эмиграции на грани разрыва и преемственности, является докторская диссертация Е.Н. Петрова, посвященная научно-педагогической деятельности в США ученых-гуманитариев[37].

В 1920-е годы за рубежом волею судеб оказались около 90 историков-исследователей (так ли иначе в своих трудах касавшихся истории России). Многие из них работали на правительство США на различных уровнях, возглавляли кафедры русистики. К 1936 году история России изучалась более чем в 30 американских колледжах[38].

Е.Н. Петров рассматривает взаимосвязь Русского Зарубежья и американского россиеведения в контексте проблемы аккультурации, т.е. поглощения иммигрантов иной этнической средой. В центре внимания процесс интеграции ученых-профессоров и членов «русской академической группы» в западное университетское сообщество, проблемы взаимосвязи эмиграции и местных академических кругов.

По мнению Е.Н. Петрова, М. Карпович, Г. Вернадский, С. Пушкарев, М. Флоринский, А. Родичев не только стояли у истоков западной профессиональной науки, но и предопределили проблематику, характер и методологию исследования российской и советской истории. Автор делает вывод о полной подчиненности работы ведущей Гарвардской школы догматам кадетской историографии во взглядах на российскую историю, когда под влиянием эмигрантов первой волны исследовались история и литература дореволюционной России, а современные им достижения советской России оставались незамеченными.

С результатами данного исследования не согласился академик Н.Н. Болховитинов[39]. В своей новой работе автор отмечает, что при всем накопленном материале процесс формирование русистики в США еще не получил комплексного рассмотрения в историографии и требует дополнительных исследований, а выводы Е.В. Петрова нуждаются в перепроверке.

Ряд работ в отечественной историографии посвящен наиболее видным деятелям Русской Америки — таким, как  А.Л. Толстая, В.К. Зворыкин, С.В. Рахманинов, И.И. Сикорский[40].

Тема русской послевоенной эмиграции затрагивается в работах, посвященных начальному периоду холодной войны, становлению американской советологии и началу серьезного изучения СССР[41].

Современному положению русской диаспоры посвящено значительное количество публицистических материалов[42]. На этом фоне заслуживает внимания монография Э.Д. Лозанского, рассматривающего возможности и перспективы создания русского лобби в американских коридорах власти в контексте влияния этнических диаспор на различные стороны американского общества[43]. Спустя столетие иммиграции современная русская диаспора в США, по его мнению, «при всей своей многочисленности и успешной интеграции представляет собой не готовую к единению усилий общину, а некую амальгаму пестрого спектра – достаточно рыхлое и неорганизованное сообщество людей, весьма туманно ощущающих общие начала и силу солидарности»[44].

Э.Д. Лозанский ставит вопросы о новых формах коллективного объединения и взаимодействия русских иммигрантов с родиной в условиях падения коммунистического режима и изживания логики антибольшевизма как основы деятельности. Проведенный им анализ современного положения русской Америки предполагает крайне нескорое появление активной и полезной родине диаспоры. Равно неопределенной и туманной остается возможность появления новых форм диаспорного самовыражения кроме традиционно присущей русской колонии благотворительности. Несмотря на необходимость критики отдельных выводов автора и, прежде всего, касающихся истории и периодизации волн русской эмиграции, представляется оправданным его заключение о том, что отсутствие лоббистских структур диаспоры в отличие от представителей других этносов, проживающих в США, отрицательно влияет на образ самой диаспоры и не оказывает положительного эффекта на двусторонние российско-американские отношения.

Организационная слабость русской иммиграции в США отмечалась как русскими, так и сторонними наблюдателями. В обзоре 1917 года Е.И. Омельченко русские названы наименее культурным отрядом среди иммиграционных масс, находившихся вне влияния культурных сил как американских, так и русских[45].

В 1918 году М. Вильчур отмечал, что «подавляющее большинство русских организаций в Америке слабы и немногочисленны»[46]. В юбилейном сборнике 1936 года читаем: «Мы, русские, достигли самых вершин в живописи, музыке литературе, но занимаем одно из последних мест в организации»[47].

Однако тезис об организационных способностях русских требует перепроверки с учетом, прежде всего, количественного состава русской иммиграции, специфики ее пополнения, особенностей социального состава и политических характеристик. Становление диаспоры необходимо рассматривать в контексте адаптационных процессов русских иммигрантов, принимая во внимание особенности группового характера этого явления. Исследователи обращались к вопросам социальной адаптации русской иммиграции в США, однако эти работы не выходили за рамки отдельных статей и информационных сообщений[48].

Несмотря на большой общественный интерес к проблемам эмиграции в США, в контексте взаимоотношений СССР и США эта тема не нашла адекватного отражения в историографии. В течение первой половины XX столетия русская иммиграция оставалась на периферии двусторонних отношений и не попала в поле зрения отечественных и зарубежных исследователей[49]. Единственным исключением является период существования русского представительства без государства и деятельность посла Временного правительства Б.А. Бахметьева, заслуженно привлекающая внимание историков[50].

Вклад русской постреволюционной эмиграции в развитие американского видения и восприятия Советской России, как правило, рассматривается через призму культурной и научно-педагогической деятельности иммигрантов. Не случайно в работах о становлении советологии как науки, по истории дипломатических отношений затрагиваются вопросы, так или иначе связанные с русской иммиграцией и ее ролью в формировании традиции восприятия России американским истеблишментом[51]. Изучение собственно русской эмиграции на протяжении значительного периода времени выпало из рамок приоритетных направлений отечественной историографии и до сегодняшнего дня не существует обобщающих работ по истории русской эмиграции в США в XX веке.

Масштабы российской эмиграции, ее значение для отечественной и мировой культуры остаются раскрытыми далеко не полностью и в эмигрантской историографии. История Российского Зарубежья начала создаваться его «гражданами» сразу после исхода, сохранив дух противостояния и непримиримости. Появляются издания, стремящиеся сохранить для потомков историю «великого исхода»: литературно-библиографический журнал «Русская книга» (А.С. Ященко), «Архив русской революции» (И.В. Гессена), выходят труды по истории эмигрантской литературы, многочисленные библиографические справочники, альманахи книгоиздательств, научные исследования[52].

Обширная источниковая база и ее доступность делают исследования эмигрантских ученых насыщенными и информативными, с разнообразием проблематики и отсутствием концептуального единства при освещении как общественно-политической, так и культурно-просветительской деятельности Российского Зарубежья. Принципиальным и общим для иммигрантской историографии является включение в понятие «России вне России» всей русской диаспоры, а не только постреволюционной эмиграции. В эмигрантской историографии Российское Зарубежье исчисляется в 9-10 млн человек, «то есть в два раза больше населения Норвегии, страны, представитель которой был назначен Верховным Комиссаром над русскими»[53].

Иммигрантская историография насчитывает небольшое количество работ, посвященных вопросам экономической и социокультурной адаптации русских в США. Общественный интерес преимущественно удовлетворялся газетными и журнальными публикациями, а практический — материалами прикладного характера (справочниками, каталогами, адресными книгами и т.д.)[54].

Большое внимание вопросам социально-политической адаптации русских в США уделено в книгах и статьях М.Е. Вильчура[55], рассматривавшего иммиграцию в исторической перспективе и во всем многообразии русского духа – от российского официального представительства в Америке до бытовых проявлений в русской среде. Продолжением его известных произведений стали публикации в журнале «Интерпретер», посвященные практическим аспектам приспособления русских эмигрантов к реальности североамериканского континента уже в 1920-е годы.

Отдельного упоминания заслуживает объемное исследование И.К. Окунцова[56], завершенное в конце 1930-х годов, но опубликованное только после его смерти автора в 1967 году. Безусловная его заслуга по сбору и обработке большого количества фактического материала, затрагивающего самые разные аспекты эмигрантского бытия со времен открытия Аляски до конца 1930-х годов, нивелируется националистическими суждениями и безосновательными выводами, снижающими академическую ценность работы.

Интересный материал содержат воспоминания иммигрантов, описывающих не только трудный путь на американский континент, но и сложности адаптации к американской жизни[57].

Дальнейшая работа по изучению русского наследия в США приходится на начало 1970-х годов и связана с созданием и деятельностью новой общественной организации – Конгресса русских американцев, призванного нанести «русскую этническую группу на карту Соединенных Штатов». На страницах официального издания – журнала «Русский американец» - появляются материалы, характеризующие вклад диаспоры в науку, технику, искусство Соединенных Штатов, рассказывающие о военных ветеранах и молодежных организациях иммиграции. В статьях Е. Александрова, П. Будзиловича содержатся интересные материалы о жизнедеятельности русских американцев, этапах освоения Америки, русском культурно-историческом наследии в США[58].

Значительный вклад в разработку истории Русской Америки внес В.П. Петров, автор не менее 26 книг и более 300 статей в русских зарубежных журналах, «главным образом о путешествиях и об истории русской Америки»[59]. Часть его биографии может показаться типичной для русского беженца. Он родился в Харбине в 1907 году, где окончил среднюю школу и юридический факультет, затем покинул Маньчжурию и жил на юге Китая и в 1940 году переселился в США, где занимался исследовательской и преподавательской деятельностью в военно-морских школах. За большие заслуги перед русской общественностью, активное участие в деятельности русских общественных организаций был номинирован Конгрессом русских американцев в Русско-Американскую Палату Славы.

Важное место в зарубежной историографии занимают работы, посвященные Русской Православной Церкви в Северной Америке, претерпевшей значительные организационные изменения в первой половине ХХ столетия[60]. Официальная история становления независимой, самостоятельной церковной организации, призванной решать духовные и насущные проблемы своей паствы, раскрыта в отдельных очерках и обобщающих трудах, изданных православными зарубежными центрами[61].

В современной русской зарубежной историографии прослеживается тенденция распространения ореола культурной значимости и важности русских научных достижений на всю русскую колонию. При исследовании истории русской эмиграции в США традиционным становится переход от количественных к качественным показателям. Исследователи фокусируют внимание на оказавшихся в Новом Свете наиболее видных политических деятелях сначала бывшей Империи, а затем и СССР, представителях науки, культуры, образования. Такой подход становится доминирующим в эмигрантской публицистике, призванной формировать образ культурной и достойной иммиграции в глазах общественного мнения принявшей их страны. Его продолжением стало пристальное внимание к культурному и научному наследию русской эмиграции, что обусловило рост публикаций, в том числе и архивных материалов, подчеркивающих значение и роль русской иммиграции, ее вклад в развитие национальной культуры и национальной экономики новой родины[62].

Несмотря на приоритет изучения политических реалий, эмигрантская историография содержит богатый материал по изучению образовательной и творческой деятельности иммигрантов. Значительно меньше внимания уделяется вопросам повседневного существования иммигрантов и процессам социокультурной адаптации. Практически неосвещенной остается деятельность русских общественных организаций и объединений разных волн, проблемы межпоколенческих отношений, сохранения и развития преемственности национальных духовных и культурных ценностей. Возможно, современная эмигрантская историография как раз подошла к этапу научного осмысления пройденного русской иммиграцией в США векового пути. Известно, что в процессе адаптации дети, как правило, стремятся избавиться от культурного наследия своих родителей, мешающего их вхождению в новую жизнь и приобретению новых культурных норм и традиций. В то же время внуки пытаются исследовать то, что старались забыть дети.

Зарубежная историография русской эмиграции небогата и в основном уже критически проанализирована российскими учеными. В центре внимания исследователей были работы Дж. Симпсона, Р. Вильямса, Р. Джонстона и М. Раева[63].

Русская Америка оказывается малоизученным континентом на карте русского рассеяния. В рамках наиболее значительных трудов по ее истории русской иммиграции в США отведено совсем незначительное место[64]. На протяжении столетия восприятие русских иммигрантов остается крайне клишированным. Выходцев из России относили «к числу самых неквалифицированных и экономически несостоятельных среди всех новоприбывших... они были вынуждены работать с раннего утра до позднего вечера, и «американизация» для них была даже «арифметически невозможной»... Салон, кино, карты, танцы и игра на балалайке были основными развлечениями в жизни, наполненной тяжелым и бесконечным трудом... русские были наименее организованы по отношению к другим группами, хотя, они тоже скоро создали страховые общества...»[65].

Первые работы по данной проблематике появляются в конце 1920-х годов[66]. Как и в более поздний период, многие из них посвящены проблемам местных сообществ и процессам приспособления русских иммигрантов к местным условиям[67].

Даже в период всплеска общественного интереса к проблемам иммиграции (1950-1960 годы) собственно русской иммиграции в работах по истории американской нации были посвящены небольшие разделы и отдельные журнальные публикации. Представляется оправданным вывод отечественных исследователей о том, что «история славянских групп не получила в США сколько-нибудь заметного развития, являясь в основном объектом изучения со стороны выходцев из славянских стран»[68].

Среди исключений отметим работы Дж. Дэвиса[69]. В сложных внутриполитических условиях на основе социологического исследования автор доказывает возможность и желательность политической и социокультурной адаптации русских иммигрантов в США, отмечает тенденцию улучшения их социального и экономического положения.

Отдельного упоминания заслуживает работа Джеймса Хессела[70], предпринявшего интересный сравнительный анализ русских диаспор во Франции и США в 1920-е годы. Он рассматривает общее и особенное в культурной и политической жизни белой эмиграции по обе стороны Атлантики, оценивает успешность интеграции в новую среду и степень приспособления к новым условиям в зависимости от социального положения иммигрантов.

В 1970-е годы выходит исследование Н. Еубанк[71]. Это краткий обзорный очерк по истории русского проникновения в Америку с древнейших времен с акцентом на предреволюционную эмиграцию, так называемую «великую волну» русских переселенцев и общий вклад выходцев из России в развитие национальной литературы, музыки театра, науки и общества. Попыткой свести воедино и выстроить русскую историю Америки стало издание краткого справочника по хронологии и событиям русской колонии[72].

К числу работ, претендующих на охват широкого спектра проблем русской иммиграции на протяжении нескольких веков, относится книга Г.Г. Говорчина[73]. На основе статистических данных различных американских государственных ведомств автор характеризует динамику социальной, половозрастной структуры иммигрантов, их образовательного уровня. Делается попытка рассмотреть все стороны иммигрантского бытия — от ежедневного заработка, организации быта, воспитания детей до развития русской прессы и обществ взаимопомощи. Отдельная глава посвящена «тернистой дороге к американизации», раскрывающая суть политики обязательной ассимиляции вновь прибывших после Первой мировой войны и ее влияние на русское население Америки.

Значительный временной период, охватываемый исследованием Г.Г. Говорчиным, анализ комплекса проблем, с которыми сталкивались выходцы из России, не позволил автору в полной мере осветить проблемы взаимоотношений между представителями различных волн эмиграции, деятельность русских иммигрантов по развитию диаспорных структур и сохранению национального самосознания.

Зарубежные исследователи неоднократно отмечали разнообразный национальный, социальный и конфессиональный состав иммиграции из России. В ряде работ особое внимание обращается на интеграционные модели, присущие русским сектантам и представителям различных религиозных групп. Стратегии адаптации молокан, духоборов, прыгунов имели существенные отличия от процессов социокультурного приспособления основной массы выходцев из России. Труды американских исследователей проливают свет на проблемы религиозной иммиграции из России, сохранение национальной идентичности в замкнутых изолированных поселениях русских сектантов[74].

Отдельные стороны социокультурной адаптации разрабатывались учеными применительно к интеллектуальной иммиграции в США. Процесс перемещения интеллектуальных эмигрантов «с багажом общих и специальных знаний, традиций и способностей» уже признан в зарубежной литературе в качестве социального феномена, возникновение которого относится к XV веку, когда, спасаясь от наступающих варваров, образованные люди Византии устремились в Европу.

В трудах М. Марруса, Д. Флеминга, К. Скран, Л. Ферми[75] проблемы адаптации интеллектуальных мигрантов (в том числе и русских) рассмотрены в общем контексте изучения беженских потоков и интеллектуальной миграции в Америку и Европу ХХ столетия.

О неассимилированности русских ученых писал М. Раев. В рамках обширного труда он проводит интересное сопоставление русской и немецкой научной иммиграции, анализирует причины относительно легкого в отличие от русских вхождения немецких ученых в научную жизнь США. Основным препятствием для адаптации являлось то, что «русские были и остались эмигрантами, они постоянно надеялись вернуться на родину и потому не хотели, а в условиях тогдашней Европы, и не могли приспособиться к местной научной жизни»[76].

Таким образом, применительно к российской иммиграции заслуживает критического осмысления ряд общих предположений об образовании как факторе, способствующем вхождению в новую среду, о вкладе ученых-иммигрантов в научную, культурную и общественную жизнь принявшей их страны и соответственно о потере для России специалистов, ученых, деятелей образования.

В целом следует признать, что в историографии тема социокультурной адаптации русской иммиграции в США в первой половине XX столетия остается до настоящего времени мало изученной. Проблемы преемственности между поколениями иммигрантов, вопросы социальной и культурной адаптации в Северной Америке выходцев из России не получили должного освещения и комплексно не рассматривались. Следует согласиться с В.М. Селунской, что «разработка общих проблем адаптации применительно к конкретно-историческим условиям российского зарубежья между двумя мировыми войнами явилась назревшей историографической потребностью, так как под влиянием публицистического прессинга процесс изучения истории эмиграции из России стремительно расползался вширь…но, не вписывая адаптантов в окружающую новую среду, а оставляя их словно в вакууме»[77].

При изучении русской диаспоры исследователи сталкиваются с целым рядом вопросов, требующих предварительных объяснений. Отсутствие доминирующего представления о том, что такое диаспора вообще и какую диаспору можно считать русской, порождают не только научные, но и политические споры. В общественных дискуссиях во избежание критики и обвинений вместо понятий «русская» или «российская» диаспора часто используется термин «соотечественники за рубежом», что получило отражение и в законотворчестве. Достаточно отметить разработку и принятие Государственной Думой Федерального Собрания Российской Федерации Федерального закона «О государственной политике Российской Федерации в отношении соотечественников за рубежом»[78].

На съезде соотечественников в 1995 году было принято определение, которое по мысли его авторов, максимально приближено к определению сути национальной диаспоры: «Российскими соотечественниками признаются все лица, кто считает себя таковыми и кто относится к народам и народностям, не обретшим нигде, кроме как в Российской Федерации своего национально-государственного самоопределения». Эта формулировка, хотя и включает представителей всех национальностей, оказавшихся за пределами родины, в состав соотечественников, отражает специфику распада многонационального государства и переходный период формирования диаспоры в новых условиях, и первые шаги по выработке национальной политики по отношению к стихийно складывающимся центрам русского рассеяния[79].

При обращении к истории русского рассеяния часто используется расширительное толкование «русскости» и русской диаспоры, основанное на традициях культуры и русского языка, и причислении к русским всех «тех носителей русского языка и культурных традиций, которые как на родине, так и вне ее – сами считают себя русскими»[80]. Такой принцип исповедуют отдельные иммигрантские организации и, в частности, Конгресс русских американцев, объединяющий в своих рядах иммигрантов первого, второго и третьего поколений разного мировоззрения, воспринявших русскую культуру и язык и считавших себя русскими.

Понятие «диаспора» (греч. Diaspora - расcеяние) активно используется в современной научно-политической литературе для описания широкого круга явлений, так или иначе связанных с положением этнической группы в инонациональном окружении·[1]. Вместе с тем, несмотря на все увеличивающийся объем статистических данных и количественных исследований о положении национальных групп в инонациональной среде, само представление о диаспоре как социальном явлении не становится яснее. Многообразие используемых подходов часто оправдывается сложностью и разносторонностью темы, отдельные фрагменты которой получают расширенное толкование и подчас вольную трактовку на страницах периодики. Положения о том, что такое диаспора, сформулированные применительно к диаспорам классическим или историческим (к которым традиционно относят еврейскую, армянскую и т.д.), требуют нового осмысления в условиях глобализации и создания единого экономического и хозяйственного пространства. Тем более что границ и водоразделов в жизни современного общества, стереотипов и национальных предрассудков в его сознании не становится меньше.

Разделение на группы, имеющие свои субкультуры, происходит внутри внешне единого общества, формируя новые условия и предпосылки политического и социального равновесия. Значение этнических групп во все пронизывающем технологическом мире продолжает возрастать, угрожая стремительно совершенствующемуся обществу будущего средневековыми погромами и национальными притеснениями. Межэтнические противоречия по-прежнему способны парализовать любое государственное образование с удивляющей для стороннего наблюдателя скоростью.

Роль диаспор в формировании современного общества продолжает возрастать. Сегодня, как правило, в качестве диаспоры воспринимают практически любую этническую группу, вынужденно или добровольно покинувшую Родину и имеющую некоторую политически выраженную ориентацию по отношению к ней.

Большинство определений диаспоры, так или иначе, восходит к трактовке еврейского изгнания. Описание этого явления с присущей ему трагизмом изгнания, длительного рассеяния, поиска выхода и непрекращающегося страдания обусловили присутствие сильной эмоциональной составляющей в этом научном термине, что не всегда оправдано при распространении его на другие национальные группы, вынужденно покинувших свою родину. К этническим группам, максимально приближающихся к диаспорам модельным или стереотипным (еврейской и армянской), различные исследователи относят греческую, цыганскую, кубинскую, китайскую, ирландскую и ряд других[81]. Развитие трудовой миграции в XX столетии вовлекло в процесс международных трудовых потоков новые этнические группы, вынужденные адаптироваться к условиям незнакомой социальной реальности. Опыт изучения классических диаспор с выделением их основополагающих черт и групповых характеристик оказывается при этом трудно распространяемым на исследования новых процессов. Все больше национальных групп оказываются вне устоявшихся систем координат, принятых при рассмотрении идеальных моделей, хотя и решают по сути те же информационные, коммуникационные, идеологические задачи выживания и приспособления в новой среде. В научном сообществе продолжается поиск и классификация отличительных черт диаспоры.

Проблемы диаспоры получили широкое освещение в современной зарубежной и, прежде всего американской историографии, что обусловлено рядом причин. Процессы «этнического возрождения», протекающие в США с начала 1960-х годов, обусловили рост культурного, политического и экономического влияния национальных групп в этой стране и предопределили восприятие этого явления как социального феномена, оказывающего влияние как на локальном, так и на международном уровнях. Традиционно проблемы национальных меньшинств изучались в американской историографии с точки зрения процессов перемещения этнических групп из одного места в другое. В центре внимания исследователей оказывались процессы социальной адаптации и аккультурации.

До 1980-х годов термин диаспора применялся, как правило, в отношении еврейской, палестинской и отчасти армянской группы. Среди первых трудов по этой проблематике, подготовивших ренессанс этой темы в англоязычной литературе конца XX столетия, следует отметить работы Д. Армстронга, Р. Мариенстраса, Р. Кохена.[82]

К концу 1990-х понятие «диаспора» получило широкое распространение. Для сравнения отметим, что если за 1981 год в области социальных наук по проблемам диаспоры было опубликовано 18 работ, то за 2000 год уже 87. Термин стал настолько популярен[83], что к началу 1990-х практически любую группу, имевшую историю миграции и сформированное сообщество, уже относили к диаспоре.

Сегодня понятие «диаспора» широко используется в зарубежной политологии, антропологии, социологии, психологии, религиоведении, истории и даже литературе. На страницах журнала «Диаспоры» в 1990-е годы это понятие использовалось уже по отношению к 38 различным этническим группам. Расширенное толкование лишает понятие исторической насыщенности и релевантности, придавая ему скорее метафорическое, чем смысловое содержание.

В эпоху глобализации диаспора становится важным элементом транснациональных связей, в отличие от обычных иммигрантских групп. Новое прочтение диаспоры подразумевает ее синхронное рассмотрение с точки зрения глобальных процессов де-территориализации, транснациональных миграций и культурного взаимопроникновения[84], и с учетом включения этого феномена в привычный социо-культурный контекст[85]. В научной литературе наметилась тенденция выработки новых подходов к определению групповой идентичности, основанной на «неприкрепленности» и несвязанности мигрантов как с новой, так и с прежней реальностью, их вырванности из локального контекста. Проблемы диаспоры в современной зарубежной литературе часто рассматриваются с точки зрения противопоставления этнических групп национальным государственным образованиям на фоне продолжающих процессов глобализации. В последние десятилетия XX столетия вопросы границ, пространства и социальной мобильности заняли ведущее место в общественных и научных дискуссиях. Понятия и явления, имевшие четкие социальные или территориальные границы, предстали перед антропологами в несколько размытом виде, что потребовало пересмотра некоторых казалось подтвержденных временем концепций.

Представление о диаспоре как одной из опасностей и угроз современным национальным государствам и либерально-демократическому устройству является результатом крушения надежд и устремлений XIX века о создание отдельной территории для каждой расы. На повестке дня вопрос о том, как совместить национально ориентированные государства с их функциями социального подавления и толерантность, мультикультурализм, рождаемые разрастающейся цепью мегаполисов и растекающейся волной этнических диаспор, заявляющих все громче о правах своих членов и приоритете групповой идентичности. На смену тенденциям ассимиляции и стремлению скорейшего вхождения в принимающее общество этнические группы все чаще заявляют о желании не вступить в клуб, но установить свои правила игры.

Ныне все чаще указывается на необходимость восприятия диаспоры как позитивного явления, выполняющего важную социальную роль, заполняя разрыв между глобальным и локальным порядком вещей. Ощущения вырванности из привычного миропорядка, отсутствие связей и соединяющих нитей, потерянность и отчужденность, чувства, преодолеть которые помогла диаспора в прошлом, стали сегодня привычным явлением для всего западного общества, а не только уделом этнических меньшинств.

Ряд исследователей видят возможность выявления в накопленном диаспоре опыте механизмов преодоления негативных чувств и последствий современной цивилизации. Среди опасностей, поджидающих исследователей на этом пути, стремление поменять старые мифы на новые. Предложенные альтернативы диаспоры и национального государства отражают лишь некоторые из процессов, протекающих в современном западном обществе. При сопоставлении диаспоры с нацией, государством, транснациональными сообществами остаются вне исследовательского фокуса проблемы диаспорального национализма, имеющего подчас крайне уродливые черты и проявления, но являющегося необходимым условием поддержания национальной идентичности, влияния и давления диаспоры на своих членов.

В литературе отмечают три основных аспекта диаспоры[86]. Во-первых, под диаспорой понимают социальный феномен, представляющий объединение людей, семей и небольших групп и всей совокупности их отношений и связей в рамках принимающего их общества и государства, на фоне протекающих транснациональных процессов и развития взаимодействия между представителями этнических групп в разных странах.

К настоящему моменту в литературе сложилось представление о диаспоре как результате миграции (добровольная или вынужденная), изменения границ, возникновения или распада государственных образований и других процессов, что представляет собой отход от традиционного восприятия диаспоры  «сообществом изгнанников».

Продолжая линию преодоления традиции разделения диаспоры и общества, Дж. Клиффорд, например, выступает за дальнейшее переосмысление термина, призывая сфокусировать внимание на возможностях и потенциале диаспоры по сближению культур ('mediating cultures') в противовес традиционному акценту на насильственное и вынужденное изгнание и рассеяние[87].

Новое понимание диаспоры способствует изучению этого феномена с точки зрения не только механизмов ее возникновения, но и распада. Диаспоры делятся на классические, новые или современные и нарождающиеся[88]. В современном мире взору наблюдателей представляется весь спектр динамических состояний диаспоры — от растворяющихся в локальном сообществе и уходящих в прошлое до стремительно врывающихся в национальный и международный контекст.

Вторым аспектом восприятия диаспор является их существование как «воображаемых сообществ», идентичность которых создается, поддерживается и распространяется своими членами. Диаспоры вырабатывают собственные культурные образы для внешнего и внутреннего потребления, подчеркивающие значимость и важность своего существования. Этот аспект получил отражение в «социопроцессном подходе», когда восприятие диаспоры с точки зрения социальных условий и процесса тесно связано с постмодернистским пониманием глобализации и транснационализма[89]. Диаспора в этом случае рассматривается в контексте миграций и расселения, и описывается как совокупность отношений, чувств и практик, отражающих опыт перемещения из одного места в другое.

В результате миграций возникают новые, неустойчивые идентичности и социальные границы, в основе которых желание быть отличными в условиях глобального контекста, который все более склонен подчеркивать всеобщую гомогенность. Эти новые идентичности в свою очередь вызывают социальные изменения, особенно в городах, где диаспоры контактируют и взаимодействуют, что приводит, по мнению многих, к ослаблению роли национального государства, не рассчитанного на интенсивное взаимодействие разнонаправленных этнических элементов внутри него. Национальные границы приобретают меньшее значение, так как диаспора транснациональна и ее члены могут быть лояльны по отношению к двум-трем государствам. Таким образом, социопроцессный подход акцентирует внимание на те способы и средства, с помощью которых новые идентичности, формы культуры и социальные пространства создаются и выстраиваются в ходе сложного взаимодействия различного рода «родин»[90].

И, в-третьих, диаспора существует как область знания, концепция или модель, разрабатываемая в рамках различных общественных дисциплин от антропологии до социологии. Исследователи часто стоят перед концептуальной дилеммой, как различить инструмент анализа, концепцию диаспоры и собственно тот опыт, который она призвана описать и проанализировать.

Значительный опыт по разработке концепции диаспоры накоплен в США, где он базируется как на длительной традиции изучения этнических меньшинств различными общественными дисциплинами, так и на повседневной практике «этнической лаборатории», которую представляет эта страна на протяжении столетий. Одна из наиболее удачных, на наш взгляд, классификаций диаспор, учитывающей весь исторический опыт этнической группы, предложена Р. Кохеном[91]. Заслугой ученого является творческое осмысление и преодолении исторической традиции восприятия диаспор через призму классического наследия, а именно истории классических диаспор и, прежде всего, диаспоры еврейской.

Сегодня большинство исследователей сходятся на том, что изучение современных проблем невозможно без обращения к основным характеристикам еврейской диаспоры, которая должна послужить, если не моделью, но отправной точкой научного познания современного изучения глобальных диаспор[92], но при этом должна быть лишена позиций приоритетности ли первостепенности[93]. Концепция диаспоры, как правило, применялась по отношению к евреям, поскольку именно они были одной из первых, если не первой этнической группой, рассеянной по всему миру[94]. В дальнейшем евреям удалось стать типичной диаспорой в виду целого ряда признаков — это: физическое отсутствие родины в течение почти двух тысячелетий и широко распространенные сомнения международного сообщества и интеллектуальных элит о целесообразности воссоздания такой родины; отсутствие полного приятия и признания евреев в различных обществах, в том числе и в западном мире, где они добились полных формальных политических и гражданских прав; перенесение диаспоральных черт на возрожденную государственность (статус международной парии, мировое одиночество, растущая коллективная паранойя); и, наконец, признание «нормальности» существования диаспоры, как части национального проекта[95].

Опыт еврейского рассеяния оказывается намного более сложным и разнообразным в изложении Р. Кохена, и не вписывается в традиционный «катастрофический» образ. Преодоление мифов «еврейского» изгнания позволяет исследователю на основе изученных материалов определить круг признаков, позволяющих отнести то или иное явление к диаспоре. Критериями диаспоры является рассеяние группы (часто насильственное) из одного места в два и более региона. У. Сафран термин диаспора использует как метафорическое обозначение для различных категорий людей «экспатриатов, изгнанных, политических беженцев, иностранных резидентов, иммигрантов этнических и расовых меньшинств tout court». Кроме того, речь идет о различных народах, кубинцах и мексиканцах в США, пакистанцах в Британии, выходцах с Магриба во Франции и т.д. В обобщенном виде У. Сафран использует формулу «диаспора Х в стране Y».

Для Р. Кохена совсем необязательно, чтобы диаспора была рассеяна по всем странам и континентам, но для того, чтобы сформировать именно диаспору, необходимо несколько стран[96]. Принцип «рассеяния» позволяет разграничить явления, сходные по форме, но отличные по сути. Для Р. Кохена такими являются пограничные культуры (borderland cultures) и «прибрежные меньшинства» («stranded minorities»). Ярким примером первых могут служить территории американо-мексиканской границы, положение поляков в современной Германии, кубинцев в США, албанцев в Греции. Эти примеры, по мнению исследователя, свидетельствуют о нежелании, отсутствии возможностей у государств упорядочить движение на пограничных территориях, что ведет к возникновению человеческих потоков разной интенсивности и направленности.

Наиболее значительным проявлением «прибрежных меньшинств» является русское меньшинство на постсоветском пространстве. Многие зарубежные исследователи считают это новой русской диаспорой[97]. Несмотря на большой соблазн причислить 25 миллионов бывших соотечественников к диаспоре, такое определение вызывает некоторые возражения. По мнению Р. Кохена, расселение русских по окраинным землям служит примером имперской диаспоры, диаспоры по замыслу, если и не по результату[98]. Расселение русских на этих территориях не являлось результатом распыления или рассеяния.

Вторым критерием диаспоры является коллективная память и миф о родине, включая ее местоположение, историю и достижения. Идея общности и избранности той или иной группы является наиболее распространенной характеристикой всех диаспор. Цель мифа – привязать диаспоральное сознание к нечто большему, чем сам факт вынужденного или добровольного изгнания, и тем самым придать ему самостоятельность и легитимность. Наличие такой объединяющей идеи позволяет лучше дистанцироваться от других этнических диаспор, подпитывает чувство превосходства и избранности. Если миф об общем происхождении, как правило, привязан к территории, то представление о покинутой родине в значительной степени романтизировано и возвышено, с течением времени все меньше совпадая с реальностью. В зависимости от диаспоры степень преувеличения в представлениях об оставленной родине может значительно варьироваться. Однако крайне редко диаспора не стремится восстановить утраченную славу оставленной земли.

Тезис о наличии постоянной связи в том или ином виде между диаспорой и родиной является краеугольным камнем любой концепции, описывающей этот феномен. Отношения между родиной и диаспорой определяются целым комплексом факторов и условий, присущих как новой жизненной среде, так и оставленной. Исследователи отмечают важность корреляции образа родины и реально происходящих там событий, оказывающих огромное влияние на иммиграцию. С этим признаком тесно связаны такие выделяемые характеристики диаспоры как идеализация предполагаемой родины предков и коллективная вовлеченность (или попытки) в ее внутриполитическую жизнь.

Будущее диаспоры зависит от успешной деятельности целого ряда институтов, обеспечивающих ее устойчивость. Для создания таких институтов, способствовавших общественному притяжению, требуется по выражению У. Сафрана, определенная «демографическая подушка», то есть необходимое количество иммигрантов для образования критической массы в городских поселениях. Тогда нередко возникают «очевидные» проявления национальной культуры в местах компактного проживания национальной группы — китайские кварталы, маленькие Италии, испаноязычные барриос и т.д. Часто такое воспроизведение родины в иноязычной среде происходит в преувеличенно искусственной форме и тогда судьба их скоротечна.

Важным показателем существования диаспоры остается развитие возвращенческого движения при условии его коллективного одобрения. Содействие диаспоры обратному миграционному потоку и особенно уровень активности отражает контраст между современным положением диаспоры и прошлым этнической группы. Взаимодействие с оставленной родиной, частью которого является возвращенческое движение, может зависеть и определяться направлением внешней политики принимающего государства, которое иногда способствует укреплению таких связей. Нередко встречается и желание государств использовать диаспоры для лоббирования своих экономических и политических интересов как вне, так и внутри страны.

Интерес диаспоры к поддержанию двустороннего межгосударственного сотрудничества часто используется местными политиками, которые могут совершать визиты на родину иммигрантов для укрепления двусторонних связей или противодействовать проведению недружественных инициатив в адрес этих стран. Как отмечается американскими исследователями, в течение долгих лет электоральная политика в Нью-Йорке включала обязательное отстаивание интересов трех «И» иммигрантов – Ирландии, Израиля и Италии. Влияние национальных диаспор на внешнюю политику государства, как правило, многофакторно и неоднозначно. В современной Америке продолжаются споры между сторонниками активного участия в формировании внешней политики представителей национальных групп и теми, кто выступает против такой национальной «ограниченности» и ее негативных последствий.

Ряд исследователей особо отмечает, что этничность всегда являлась важным определяющим фактором американской внешней политики задолго до того, как англосаксонский компонент перестал доминировать в формировании национальных приоритетов. По словам сенатора США Чарльза МакКурди (Charles McCurdy Mathias), то национальное разнообразие, которое обогащает жизнь нашей страны, остается постоянной причиной осложнений в нашей внешней политике[99]. Изучение современной внешней политики, выработанной под влиянием широкого спектра национальных меньшинств, позволяет по-новому рассмотреть известные страницы американской истории и оценить влияние тех или иных этнических групп в определении государственной политики[100].

К обязательным признакам диаспоры относят сегодня и сильное групповое этническое самосознание, поддерживаемое в течение длительного периода, основанное на чувстве отличия, общей истории и веры в общую судьбу. Важным условием жизнеспособности диаспоры является определенная степень независимости и самостоятельности от властей, иначе диаспоральные институты неминуемо используются в качестве агентов по ассимиляции. Поддержание диаспоральной идентичности религиозной или этнической группы во многом зависит от деятельности ее элиты, существование которой, в свою очередь, зависит от прочности и долговечности диаспоры.

Наличие проблем с принимающим обществом является общим положением для всех этнических групп, оказавшихся в новых условиях. Крайним проявлением этого можно считать неверие этнической группы в то, что вхождение в принимающее общество вообще может произойти. В значительной степени сохранение диаспоральной идентичности зависит от идеологии, политики и деятельности общественных институтов, принимающей стороны. Считается, что поддерживать ее легче в демократических странах в виду возможности граждан самостоятельно и довольно свободно определять свои социо-культурные представления, включая выстраивание отношений с оставленной родиной до тех пор, пока это не противоречит интересам общества. В свою очередь, демократические страны подразделяются на культурно-плюралистичные, приветствующие политическую вовлеченность мигрантов в жизнь страны, но допускающие широкую степень культурной автономии (Канада, Великобритания), и на культурно монолитные страны, активно приветствующие иммигрантов, но способствующие их скорейшей ассимиляции (Франция, США)[101].

Вопрос о том, в каком из случаев сохранение диаспоральной идентичности протекает легче, остается открытым. В демократических странах этнические и религиозные меньшинства сохраняют все возможности для проведения необходимых действий в условиях свободы слова и собраний. В такой обстановке выражение и проявление «инакости» не представляет особого труда, что открывает и расширяет внутренние границы принимающего общества и делает вхождение в него более легким и естественным, что, в конечном счете, ведет к размыванию групповой идентичности. В случаях с монокультурой, культурное отторжение заставляет иммигрантские объединения еще более ревностно сохранять свои традиции, привычки и ценности, поддерживать настороженность и отстраненность от местного сообщества.

Важной характеристикой диаспоры, по Р. Кохену, является обязательность «ценза давности», то есть временного отрезка, отмеряющего период существования группы в новых условиях, что позволяет оценить, превратилась ли группа в диаспору или нет. Показателем сформированности группы является проверенное временем сильное этническое самосознание группы. Сам факт пересечения границы или появление на Эллис-Айланде (иммиграционный пункт при въезде в США в начале XX столетия) не означает возникновения диаспоры. Сильная связь с прошлым, нежелание немедленно ассимилироваться являются непременными атрибутами вновь прибывающей группы, чтобы по прошествии времени у нее могло возникнуть и укрепиться диаспоральное сознание. Напряжение между этническим, национальным и транснациональными компонентами часто является творчески продуктивным и обогащающим сознание и культуру группы. Диаспору отличает от других этнических групп возможность отличительно творческой и насыщенной жизни в толерантных странах, приветствующих плюрализм[102].

Говоря об этнической идентичности, важно иметь в виду, что ее формирование часто происходит под влиянием принимающего общества и конкретно-исторической ситуации, когда диаспора встраивается в отведенное ей пространство. Идентичность диаспоры – это результат взаимовлияния культуры и идентичности основного этнического массива и страны расселения. Часто эта идентичность в большей мере отражает представления общества, в котором находится диаспора[103].

В качестве важного отличия диаспоры от других этнических групп отмечается чувство сопричастности и солидарности с членами этнической группы в других государствах. В условиях враждебно настроенного данного общества нередко проявляется тенденция идентифицировать себя со своими соотечественниками, проживающими в других странах. Членство в диаспоре – это вопрос статуса и идентичности, которые, в свою очередь, выстраиваются во временном и пространственном контексте. Отличительной чертой принадлежности к группе можно считать наличие внутреннего напряжения между физическим нахождением в одном месте, где человек живет и работает, и постоянным размышлением о другом далеком месте. Различная степень процессов ассимиляции, конфликт межу линиями лояльности к стране проживания и своей этнической группе, живущей в другой стране, нежелание ассоциировать себя с более низкой по статусу этнической группой, нередко ведет к обрыву связей и отказу от поддержания коллективной идентичности.

Р. Кохен расширяет отмеченный выше ряд критериев за счет включения в диаспоры этнические групп независимо от характера миграции (то есть добровольного или вынужденного покидания родины), а также и тех, кто агрессивно осваивал новые территории.

Диаспоры подразделяются на торговые, трудовые, имперские или колониальные, культурные и жертвенные (victim). Отнесение диаспоры к последней категории базируется на историческом опыте, трагических событиях с сильной эмоциональной составляющей, повлекших отток части населения из страны проживания. К диаспорам – «жертвам» относят еврейскую, африканскую, армянскую. Происхождение остальных диаспор вызвано сочетанием традиционных факторов, таких как перенаселение, бедность, нехватка ресурсов, неблагоприятный политический режим и т.д. При отнесении диаспор к той или иной категории добровольность миграции не является определяющим фактором, что особенно важно при анализе исторически длительных миграций, где волны добровольных и вынужденных мигрантов соседствуют и переплетаются.

К трудовым диаспорам относят китайскую, японскую, турецкую, итальянскую. Вопрос о том, как долго диаспора может оставаться «трудовой», зависит от целого комплекса причин, но, прежде всего, от возможности социальной мобильности в принимающем обществе. Значительная часть предвоенной иммиграции в США (до 1914 года) состояла из трудовых мигрантов, сумевших избавиться от тяжелой и изнурительной работы в течение 2-3-х поколений, уступив грязную, опасную и трудную работу выходцам из Африки и Латинской Америки. И хотя количество такой работы постоянно остается значительной сам статус «трудовой» диаспоры является переходным, означающим начальные этапы пребывания группы в той или иной стране. К торговым диаспорам относят венецианскую, ливанскую, китайскую, современные индийскую и японскую, к имперским или колониальным - греческую, британскую, русскую, испанскую, португальскую и голландскую. Размер диаспоры в каждом случае может значительно колебаться как в абсолютном, так и в относительном измерении. В случае с еврейской диаспорой численность группы значительно превосходит население этнической родины, в то же время у африканской диаспоры, насчитывающей около 40 млн человек, она составляет около 10 % черного населения Африки[104].

Отнесение ряда иммигрантских групп к категории диаспор вызывает исследовательские споры. Остается дискуссионным вопрос о существовании религиозных диаспор, где определяющим фактором существования является вероисповедание, а не этничность. Отдавая дань важности и значимости религии и религиозных институтов для формирования диаспоры и диаспоральной идентичности, исследователи расходятся в трактовке религии как главного образующего фактора диаспоры[105]. У. Сафран относит религиозные диаспоры (гугенотов, тибетских буддистов) к категории диаспор идеологических (как испанские антифашисты или восточноевропейские антикоммунисты)[106]. С точки зрения Р. Кохена, религия может представлять дополнительный цемент для построения диаспорального сознания, но не способна определять или конституировать диаспоры сами по себе. Несмотря на то, что многие представители отдельных этнических групп придерживаются одной религии (индуизм у индусов, католицизм у ирландцев и итальянцев и т.д.), тем не менее даже их нерелигиозные представители продолжают оставаться частью диаспоры. Многие диаспоры представлены различными религиями и нациями. Кроме того в случае с религиозными группами отсутствует идеализация дома и идеи возвращения, их программа скорее экстерриториальна, чем территориальна.

В литературе широко обсуждаются вопросы, связанные с развитием иммигрантских сетей и союзов, способствующих принятию решения об иммиграции, организации переезда и помощи в адаптации. В случае трудовой иммиграции повсеместное распространение получила практика приема на работу соотечественников и формирование этнических трудовых коллективов. «Новая иммиграция» в Америке известна созданием русских, еврейских, польских предприятий, мастерских и бригад, перераставших позднее в отраслевые профессиональные союзы и объединения[107].

Все большее распространение получает трактовка иммиграции не как индивидуального процесса с присущим этому подходу опорой на концепции индивидуальной адаптации и аккультурации, а представление ее как процесса коллективного, развивающегося по линии перенесения сетей и связей целой этнической группы. На смену восприятия миграции через призму индивидуальных попыток приспособления к новым условиям приходит анализ коллективной борьбы этнической группы, разделяющей общие ценности, исход которой определяет судьбу целых категорий иммигрантов и их потомков[108].

В научной литературе 1990-х продолжаются традиции, заложенные американским исследователем О. Хандлиным[109]. В период с депрессии 1930-х годов до окончания Второй мировой войны в американской историография усилиями ревизионистов произошла переоценка ценностей и восприятия иммиграции как таковой. На смену представлениям об иммигрантах как чужеродных элементах, с большим или меньшим успехом вливающихся в американскую жизнь, приходит восприятие иммиграции как внутренне присущего процесса американской цивилизации, где разница между ее составляющими является не качественной, а скорее хронологической. Современные исследователи при анализе опыта иммиграции вместо шока и последующей ассимиляции видят продолжающийся процесс коллективной трансформации, включающий воспроизводство старых социальных связей и создание новых.

В качестве основных элементов иммиграции выделяются не индивиды или семьи, но группы людей связанных дружескими, родственными, профессиональными связями, обменивающихся информацией и способствующих миграционному процессу. Иммиграция ведет к перенесению социальных связей и отношений на новую почву, вынужденную трансформацию и упрочение отношений в новых условиях. Исследователи все чаще говорят о трансплантации старых социальных связей в новую среду, способствующую процессу выживания в новых условиях. Развитие этих связей определяется новыми условиями и рождает новые категории. Известно, что трудовые иммигранты из Европы начала прошлого века идентифицировали себя скорее по региональному, чем национальному признаку. Их превращение в итальянцев, украинцев или русских в большей степени определялось той средой, в которую они попадали, чем той, из которой они происходили.

Создаваемые сети социального взаимодействия способствуют развитию не только внутригрупповой солидарности, но и внутреннего неравенства и иерархии. Каждое включение в группу обусловлено подчинением или следованию определенным нормам и чревато исключением из сообщества за нарушение отдельных, иногда устаревших правил. Широко известно, что никто так не эксплуатирует иммигрантов, как их соотечественники, прибывшие ранее и успешнее приспособившиеся к новым условиям.

При изучении процессов становления и развития диаспоры важное место отводится этническим институтам и организациям, деятельность которых оформляет и поддерживает границы группы. Основываясь на работах социолога Р. Бретона, исследователи отдельных диаспор рассматривают «институциональную завершенность» той или иной диаспоры, которая достигается действиями формальных и неформальных объединений. Цель различных организаций диаспоры не только предоставить место для социального взаимодействия, но в большей степени способствовать созданию и развитию общепринятого и разделяемого чувства единства ассоциированного с осознанием этнической общности.

Организации подразделялись на экспрессивные, направленные на выражение групповой идентичности и ее поддержание, и инструменталистские, призванные способствовать адаптации группы в принимающее общество или достижению определенных преимуществ. Признавая важность изучения повседневной деятельности таких организаций, в литературе отмечается сложность проведения эмпирических исследований в этой области. Большинство исследователей при анализе диаспоры отмечают спектр организаций, не исследуя их повседневной деятельности. Простой подсчет организаций в диаспоре может дать неправильное представление о ее жизненности и даже внутренней структуре. По общему мнению, значительная часть любой диаспоральной группы — это организации, состоящие из двух–трех верных сторонников лидера, находящегося в поиске своей «армии». Исследование различных типов организаций, их повседневной активности по мобилизации своих сторонников и совершенствованию своей деятельности представляется актуальным и важным для изучения процессов формирования и развития диаспоры.

Современные теории и концепции «транснационализма» не снимают и не снижают значимость традиционных аспектов изучения общественных явлений там, где собственно протекает жизнь новых этнических групп, уже покинувших родные берега, но не приставших и не собирающихся, возможно, приставать к новым. Изучение современных диаспор предполагает соединение диаспоры и места проживания, а не противопоставления их. Диаспоры должны быть вписаны в пространственный и, что не менее важно, исторический контекст. Говоря о повсеместности или рассеянности диаспоры, пересекающей границы и континенты, не следует забывать, что такое рассеяние есть совокупность локальных сообществ, поддерживающих и испытывающих реальные или вымышленные отношения с окружающим их миром и оставленной родиной.

С учетом сказанного типологическая концепция Р. Кохена представляется нам наиболее удобным инструментом сравнения различных этнических групп и отнесения их к диаспорам. В то же время его подход должен быть дополнен изучением социальной, демографической структуры иммиграции, временем пребывания вне родины, деятельности основных организаций этнической группы, что позволит точнее охарактеризовать это явление, проследить основные этапы существования диаспоры.

Представляется оправданным подход, при котором изучение отдельных диаспор базируется на признании их самоценности и собственной уникальности. Современный мир характеризуется многообразием форм и отношений этнического меньшинства с окружающим миром, что затрудняет применение жестких схем анализа.

Вместе с тем множество подходов и определений, используемых для описания этого явления, привело к «терминологической анархии» и отмечаемой исследователями назревшей необходимости выработки единой парадигмы изучения этого сложного явления. Попытки уточнения терминологического аппарата и обобщения существующих теоретических построений предпринимались в отечественной историографии С.А. Арутюновым., В. Дятловым, Н.М. Лебедевой, А. Милитаревым, Ю.И. Семеновым, В.Д. Попковым и другими[110].

Значение и роль диаспоры в историческом процессе может определяться ее численностью, компактностью или дисперсностью расселения, традициями, степенью адаптированности к местным условиям, культурным потенциалом, значением для принявшего ее народа и т.д.

В современной отечественной научной литературе прослеживается несколько подходов к изучению этого явления. В зависимости от выделяемого наиболее значимого фактора для возникновения и существования диаспоры исследователи рассматривают ее с этнических, политико-государственных и цивилизационных позиций.

Видение диаспоры как явления прежде всего этнического ведет к его восприятию и изучению в плоскости: диаспора – этнос – общество. Такой подход опирается на традиции отечественной этнологии, сфокусированной на концепции этноса. Этнос (этническая общность) понимается как совокупность людей, которые имеют общую культуру, говорят, как правило, на одном языке и осознают как свою общность, так и свое отличие от членов других таких же человеческих групп. Этнос может состоять из этнического ядра, этнической периферии (компактных представителей данного этноса, так или иначе отделенных от основной ее части) и этнической диаспоры – отдельных членов этноса, рассеянных по территориям, которые занимают другие этнические общности. Диаспора как явления, таким образом, возникает в случае дисперсного проживания части этноса на чужой этнической территории[111].

Важным положением исследований в рамках этого направления является разграничение понятий диаспоры и этнодисперсной группы. Этнодисперсная группа – это совокупность индивидов, личные интересы которых невзаимосвязаны, а деятельность ограничена индивидуальными контактами с людьми, объединениями и официальными учреждениями нового окружения. Появление группы предшествует возникновению диаспоры, обозначая начало интеграционного процесса, этапом которого может стать ее образование. Процесс формирования диаспоры как социальной общности, а не простого количества соотечественников в чужой стране, начинается тогда, когда «у иммигрантов пропадает реальная возможность и потребность вернуться на родину и вместе с тем, у них нет психологической и социальной готовности ассимилироваться»[112].

Преобразование этнодисперсной группы в диаспору протекает неравномерно и завершается не у всех этнических групп. Внутригрупповое взаимодействие ее членов может не выходить за рамки естественной тяги к людям своей национальности, и ближайшего родственного окружения. Отличительными особенностями диаспоры, как этапа развития, становятся наличие социальных связей как между членами группы, так и направленных вне ее, в противовес доминированию сугубо личных контактов в этнодисперсной группе. Для институциализации этих связей в сообществе возникают социальные институты, берущие на себя функции общественного представительства и отстаивания групповых интересов. По мере укрепления диаспоры все более активная деятельность осуществляется для достижения общественного или государственного призвания (невозможного по отношению этнодисперсной группы), призванного закрепить в общественном сознании отличие этой социальной общности от коренной нации и вместе с тем признать единство интересов и возможность совместных действий по их защите членами группы.

Этническая группа проходит семь фаз социокультурного утверждения и превращения в диаспору, преодолевая дистанцию от изначальной достаточности у переселенцев культурного потенциала, принесенного с родины, до инкорпорации самоуправленческих органов этнической группы в структуру общегосударственного управления страны проживания[113]. В рамках этнического подхода к изучению диаспоры доминирует ее восприятие как некого «сколка нации» или отделившегося куска этнического материка, где продолжают сохраняться в «первозданном виде» все основные черты основного массива.

Взаимосвязанность и взаимозависимость этнического и политического компонентов общественного развития являются актуальнейшей проблемой современного мира. Возможность политических действий национальных диаспор отмечается как один из важнейших геополитических факторов нового тысячелетия, когда диаспоры выступают в роли мощнейших исторических факторов, способных вызывать и влиять на события самого высокого порядка (войны, конфликты, создание или распад государств).

Акцент на политический потенциал диаспоры характерен для политико-государственного подхода к изучению этого явления. В общепринятой трактовке диаспоры как совокупности населения определенной этнической или религиозной принадлежности, которое проживает в стране или районе нового расселения, предки которой были рассеяны из особого «изначального» центра в другой или другие периферийные или зарубежные регионы, особое внимание отводится процессам, закрепляющим связь с покинутой родиной, трактуемой как регион или страна, где сформировался историко-культурный облик диаспорной групп и где продолжает жить основной культурно схожий с ней массив[114].

Особый интерес представляет концепция В.А. Тишкова, предлагающего трактовку диаспоры, как культурно отличительной общности, возникающей на основе представления об общей родине и выстраиваемых на этой основе коллективной связи, групповой солидарности и демонстрируемого отношения к родине. Чрезмерному увлечению «объективным набором культурных, демографических или политических характеристик» противопоставляется необходимость рассмотрения исторической ситуативности и личностной идентификации. Диаспора воспринимается как стиль жизненного поведения и политический проект, а не жесткая демографическая и тем более этническая реальность.

В основе диаспорного сознания находится широкий комплекс чувств и веры, что в свою очередь определяет восприятие этого социального феномена как ситуации и ощущения. В свою очередь история и культурная отличительность, по мнению В.А. Тишкова, — это только основа, недостаточная сама по себе. Важнейшей характеристикой диаспоры остается общность страны происхождения, рассматриваемая иногда с точки зрения степени прочности ее связей со страной выхода. Представители этнического подхода критически относятся к этому положению, выступая против переоценки значимости государств и государственных границ. Образование диаспор становится прерогативой этносоциальных организмов, наций или народностей, «которые могут обладать своими национальными государствами, а могут и не обладать ими, но стремиться к их созданию (или не стремиться)»[115].

Квинтэссенцией политического подхода можно считать разделение диаспоры как явления политического, и миграции, как процесса социального, с необходимостью преодоления традиционного (этнологического) интереса к проблемам ассимиляции, статуса и этнокультурного своеобразия и выработки новых «механизмов анализа и описания».

В рамках политического подхода намечены теоретические подходы к изучению диаспор полиэтничных, когда очертания диаспоры и отдельных этнокультурных групп не совпадает, обозначая различные ментальные и пространственные ареалы. «Диаспора часто бывает многоэтничной и своего рода собирательной категорией (более обобщенной) по сравнению с категорией иммигрантской группы. Происходит это по двум причинам: более дробного восприятия культурного многообразия в стране происхождения и более обобщенного восприятия инокультурного населения в принимающем обществе»[116]. Примером собирательной диаспоры служит российская или «русскоязычная», процесс формирования которой в новых исторических условиях еще далек от завершения.

Фактор страны происхождения, понимаемой как национального государства, превалирует не только над этническим началом, но и над культурной отличительностью. Исчезновение культуры не ведет к автоматической гибели диаспоры. Ее роль как политического проекта и особой жизненной ситуации предопределена политической миссией, которая, как правило, не ограничена сохранением и развитием культуры, но включает задачи служения, сопротивления, борьбы и реванша. Такое самоопределение означает нахождение в состоянии постоянного напряжения и отчуждения в стране пребывания, видение своего положения как общественного служения оставленной родине. В этой ситуации политической становится вся диаспора, а не только ее авангард, представляющий численно незначительную ее часть.

Цивилизационный (или культурологический) подход апеллирует к диаспоре как «живому, изменяющемуся, пульсирующему явлению, как продукту межцивилизационных контактов исторически конкретных субъектов, личностей, творящих свою собственную судьбу»[117].

Под цивилизацией в свою очередь понимается определенная исторически сложившаяся информационная система с особым культурным кодом, позволяющим передавать культурную информацию из поколения в поколение, где кодом служит «определенная языковая система с конкретной письменностью и комплексом зрительных и музыкальных образов». Изучение явления происходит в плоскости «цивилизация – человек – диаспора – другая цивилизация», где основное внимание уделено человеку, «носителю цивилизации с его культурным пейзажем и картиной (образом мира)».

Такой подход востребован при обращении к современным русским диаспорам, возникающим на территории сопредельных государств. Вместо «отечества» с территориальными границами, не раз изменяемыми на протяжении столетий, определяющим фактором идентификации становится «исторически сложившаяся духовная, материальная, языковая, в целом — культурная среда обитания народа, способствующая его воспроизводству и развитию»[118].

При разработке государственной политики в отношении диаспор такое определение позволяет отойти от этнической идентификации и соответственно от выстраивания русской диаспоры для русского государства. Вместо этого, объединение на основе русской культуры позволяет существенно расширить рамки объединения и возможности взаимодействия с Россией, как многонациональной страной.

Восприятие русских общин как культурного феномена ведет к некоторой абсолютизации достижений, созданных русской эмиграцией по сохранению национального сознания и заботе о «культурном генофонде», через консервацию обычаев, культа прошлого, бескомпромиссного следование традициям. Культурное единение, Русская Зарубежная Церковь, создание русских поселений как моделей России, русскоязычная печать, просветительские организации, система образования и воспитания подрастающего поколения, сохранение реликвий и создание наследия воспринимается как уникальные явления.

Существование подобных институтов у других национальных групп нередко затушевывается или игнорируется. К особенностям русской диаспоры относят неподвластность русской культуры в изгнании процессам ассимиляции и адаптации, консервацию обычаев, культа прошлого, традиций, и в том числе и «сохранение соборности, как черты национального сознания, победив при этом пространственно-временные ограничения»[119]. Став неким «консервантом лучших традиций прошлого, во многом утраченных на родине»[120], Зарубежная Россия, по мнению исследователей, избежала параллелизма жизни с покинутой страной, что характерно для других этнических общностей.

Разделение подходов к изучению феномена диаспор представляется достаточно сложным. Многие исследователи предпринимают попытки синтезировать положения различных направлений. В связи с этим заслуживающей внимания представляется точка зрения В. Попкова. Опираясь на теоретические положения С. Арутюнова и Н. Чебоксарова, согласно которой этносы представляют собой пространственно ограниченные «сгустки» специфической культурной информации, а межэтнические контакты – обмен такой информацией, исследователь определяет возникновение диаспорной идентичности как результат обмена специфической культурной информации, что предполагает возможность отказа от части своей культуры и восприятия части другой, что и служит основой для построения новой идентичности[121].

Основными срезами, позволяющими изучить процессы развития диаспоры, являются отношения этнической группы и среды, ее взаимодействие с оставленной родиной и формирование менталитета диаспоры, как фактора, обеспечивающего единство и устойчивость группы в новых условиях.

Все чаще речь идет о межкультурном взаимодействии этнического меньшинства с этническим большинством страны пребывания, протекающего в новой культурной и общественной среде. Изучение социокультурной адаптации иммигрантов традиционно проводилось в контексте аккультурации. Согласно классическому определению Р. Редфилда, Р. Линтона и М. Херсковица, это процесс, когда группа людей с одной культурой вступает в продолжительный непосредственный контакт с группой людей с другой культурой, что вызывает изменения в моделях культур одной или обеих групп, являющихся аккультурационными группами.

Результатом аккультурации как двустороннего процесса, влияющего на обе группы, может стать восприятие чужой культуры, «реакция», т.е возникновение множества различных контр-аккультурационных движений, или адаптация, как «совмещение изначальных и заимствованных элементов в гармоничное целое или сохранение противоречащих друг другу установок, которые взаимодействуют в повседневном поведении сообразно тем или иным обстоятельствам». Начиная с 1950-х годов, отождествление ассимиляции и аккультурации сменяется расширенным восприятием аккультурации как процесса взаимодействия культур. Сам термин начинает все шире использоваться применительно к мигрантам.

В отечественной науке эти проблемы получили рассмотрение в трудах Е.И. Шлягиной, Н.М. Лебедевой, В.В. Гриценко, В.Н. Павленко, Г.У. Солдатовой, Н. Федорова[122]. Под аккультуризацией сегодня понимают процесс и результат взаимного влияния разных культур, при котором все или часть представителей одной культуры (реципиенты) перенимают нормы, ценности и традиции другой (у культуры-донора)[123]. Аккультуризация каждой личности – это уникальный процесс, не совпадающий иногда с групповыми тенденциями. На уровне группы изменения происходят в социальной структуре, культурных особенностях поведения. В зависимости от решения задач поддержания культуры и участия в межкультурных контактах возможны четыре основных стратегии группового взаимодействия: интеграция, ассимиляция, сегрегация и маргинализация. Выбор стратегии определяется рядом обстоятельств и не всегда связан с желанием или установками индивида или диаспоры.

При изучении адаптационных процессов социологи и этнопсихологи акцентируют внимание на проблемах ролевых и статусных структур в контексте сценария «хозяева и гости», нацеленности иммигрантов на постоянное или, наоборот, временное взаимодействие; диффузное или компактное расселение мигрантов; численное соотношение меньшинства и большинства; степени включенности в общество (участник или наблюдатель); наличие социальной ниши для мигрантов; степень распространенности мигрантофобии. Вынужденные мигранты все чаще рассматриваются как обладатели уникального опыта, носители определенной культуры, ставшие жертвами войн или иных конфликтов и являющихся представителями «особой группы людей, наделенных сходными чертами, специфическими поведенческими особенностями и имеющих общие проблемы, независимо от гражданской и этнической принадлежности»[124].

Межкультурная адаптация воспринимается сегодня как сложный многоаспектный процесс, в результате которого иммигрант может достигнуть соответствия (совместимости) с новой культурной средой, принимая ее традиции как свои собственные и действуя в соответствии с ними. Целью адаптации является достижение «гармонии» с новым окружением как на психологическом, так и социальном уровне.

Под социокультурной адаптацией понимают приобретение умения и навыков свободного ориентирования новой культуре и обществе. Показателями успешности процесса считаются установление позитивных связей с новой средой, решение ежедневных житейских проблем (школа, семья, быт, работа), участие в социальной и культурной жизни принимающего общества, удовлетворительное психическое состояние и физическое здоровье, адекватность в общении и в межкультурных отношениях, целостность и интегрированность личности[125].

Продолжительность адаптации на уровне социальной группы зависит от степени сходства или различия между культурами взаимодействующих народов, наличия между ними в прошлом военных конфликтов или геноцида, степени знакомства с особенностями культуры страны пребывания, равенства или неравенства статусов и наличия или отсутствия общих целей при межкультурных контактах. Культурная дистанция между иммигрантами и принимающим обществом является одним из принципиальных моментов, определяющих темпы и направленность процесса адаптации, рассматриваемого в виде континуума, с полюсами в виде межэтнической интеграции и этнокультурной изоляции.

В качестве одного из способов измерения культурных различий широко используется классификация Г. Хофстеде, разделявшего культуры на основе соотношения характерных для того или иного общества показателей: дистанция власти; коллективизм – индивидуализм; маскулинность – фемининность; степень избегания неопределенности. Совокупность этих измерений определяет так называемые ментальные программы, формирующие мысли, ощущения и поведения людей. Изменение их соотношения свидетельствует о степени развития адаптационных процессов.

Предложенная классификация активно применяется при изучении иммигрантских групп. З.И. Левин определяет культурную дистанцию, измеряемую соотношением старого и нового, как меру неравенства между иммигрантами и принимающим обществом, особенно отчетливо заметную в первом поколении. Ассимиляция первого поколения иммигрантов практически невозможна. Социокультурные представления этнического массива доминируют в сознании и не замещаются новыми константами, несмотря на возможную бытовую и даже социальную адаптацию. Второе поколение иммигрантов находится в положении маргиналов, стремящихся избавиться от прошлого и подчеркивающих свою принадлежность к основному этническому массиву. Эта ситуация отчетливо прослеживается в США, где именно второе поколение особенно часто противопоставляет ценности старого и нового общества, отдавая предпочтения второму. Третье поколение иммигрантов уже практически неотличимо от основного массива. Они ассимилированы и растворились в массе основного этнического массива. Их интерес к этническому происхождению носит отвлеченный характер.

Процесс ассимиляции происходит постепенно и не сводится к освоению нового языка и бытовой культуры страны пребывания. Говорить об ассимиляции можно лишь при изменении этнического самосознания, завершающего процесс уподобления, который включает «признание законов, действующих в принимающих странах, вместе с правами и обязанностями нового гражданства, разрыв юридических и политических связей со страной происхождения, полноценное использование языка новой страны, усвоение обычаев и образа жизни»[126]. После культурной адаптация и освоения инонациональной культуры формируется дуализм сознания, в конечном счете ведущий к культурной ассимиляции.

В реальности многие этносы сохраняют культурную специфику и национальное самосознание, составляя в то же время органическую часть американской нации. Характеризуя процесс вхождения евреев в американское общество, профессор Э.Л. Нитобург использует термин «интеграция», понимая под этим сохранение еврейских этнических свойств и общности культурно-религиозных норм поведения, качества жизни и пр. и одновременном их включения в это общество. Интеграционные модели возможны при наличии позитивных импульсов как со стороны меньшинства (позитивное восприятие новой культуры и желание ей овладеть), так и большинства. Отсутствие дискриминации и предубеждений со стороны последнего, в свою очередь, определяется широким кругом факторов: традициями иммиграции, особенностями государственной иммиграционной политики, культурным многообразием принимающего общества. Важную роль играет наличие непримиримых противоречий между страной исхода и новой страной пребывания, равно как и этнографические характеристики населения.

Заметим, что для Н. Федорова интеграция этнической группы в инонациональное окружение и образование диаспоры являются параллельными процессами. Диаспора для исследователя является этнической общностью людей, постоянно живущих вне своей исторической родины в инонациональном окружении и продолжающих относить себя к своему этносу. В ходе интеграции образование диаспоры может не завершиться[127].

Процесс социокультурной адаптации каждого иммигранта уникален, но история взаимодействия группы не сводима к индивидуальному опыту иммигрантов и не является простой суммой этих опытов. Диаспора, как единое целое, должна найти свой способ существования в иноэтничном окружении. При изучении феномена диаспоры принципиальным представляется разграничение группового и индивидуального процессов адаптации мигрантов. Для последних он состоит из взаимодействия между группами как в рамках общины, так и взаимодействия общины и общества, что лежит в основе формирования менталитета диаспоры, во многом, в свою очередь, определяющего поведение индивида. В любом случае адаптация иммигранта и группы в целом – это опыт преодоление сложных ситуаций, поиск решений по преодолению противодействия и сопротивления общества инородному «телу». В связи с этим можно согласиться с В. Левиным, что адаптация в системном отношении есть закрепление в менталитете диаспоры ее адекватной реакции на воздействие Среды[128].

Для изучения процесса врастания диаспоры в новое общество необходимо учитывать роль страны исхода, оказывающей сильное воздействие на рассеянную по всему миру популяцию бывших граждан. Рассматривая диаспору как « пересекающуюся сеть связей между общинами в разных странах», тяготеющую к созданию пространства диаспоры, В. Попов видит ее основную задачу в обеспечении устойчивого равновесия между страной поселения, диаспорными общинами и страной исхода[129]. Соответственно принадлежность к диаспоре определяется присутствием этого транснационального аспекта, который «привносит исходящее от самой диаспоры отграничение от внешнего мира, подчеркивание собственной маргинализации и внутренней присущей ей самостоятельности»[130].

Влияние среды на диаспору проходит по двум направлениям: через иммиграционную политику государства–реципиента, охватывающую весь спектр общественных отношений от иммиграционного и трудового законодательств до вопросов образования и культуры; и через господствующие в обществе этнорассовые предубеждения и предрассудки, поддерживаемые или нивелируемые общественным мнением.

По справедливому замечанию З.И. Левина, «община как этносоциальная группа является для принимающего общества чужеродным телом, которое сознательно или неосознанно общество стремится отторгнуть, в крайнем случае – изолировать, и, как правило, заставить служить своим интересам. Общество оставляет иммигрантам лишь ту часть жизненного пространства, которая не занята коренными жителями… При этом одной диаспоре достается более широкая, другой более узкая ниша в жизни общества, которые обеспечивает иммигрантам стабильное существование даже в атмосфере дискриминации и предубеждений, пока они ему полезны»[131].

Умение найти собственное место в системе разделения труда и социальных ролей является обязательным условием выживания в иноэтнической среде и важнейшей составляющей комплекса новых качеств и свойств, определяемых В. Дятловым как «диаспоральность»[132]. Достижение экономической состоятельности и освоение собственной «экономической ниши» предопределяло возможность относительной безопасности и сохранения идентичности.

На протяжении веков общество предлагало иммигрантам позиции максимально далекие от власти и престижа. Вынужденная концентрация в той или иной отрасли вела к стремлению монополизации или захвату ключевых позиций, что могло служить относительной гарантией терпимости принимающего общества.

Фактор культурного отчуждения, включающий и «языковой барьер», предопределяет деление на «своих и чужих». По мнению Г.У. Солдатовой, оппозиция «мы - они» является центральным психологическим компонентом различных концепций межгрупповых и межэтнических отношений, определяющим пределы взаимопонимания и взаимоотношений[133]. У противников иммиграции противопоставление сводилось к полному неприятию «иностранцев», у сторонников — к максимальному сглаживанию их образа. Колебания общественного мнения всегда чреваты антииммигрантскими движениями и выступлениями. При этом попытки насильственного навязывания норм и традиций новой среды приводят к обратным результатам, усилению этнического самосознания, стремлению сохранить свою культурную специфику и в результате способствуют большей самоизоляции диаспоры[134]. Закрепленное в массовом сознании противостояние формирует у общины уверенность в невозможности «полной интеграции» в принимающее общество[135].

Диаспора в своем развитии проходит этапы выживания, становления, зрелости и упадка. В то же время можно согласиться с С.А. Арутюновым, что диаспора — это не только состояние, но и процесс развития от «еще недиаспоры» через «собственно диаспору» к «уже недиаспоре», причем совершенно различных типов: «к полностью ассимилированному компоненту, или к касте некогда инородного происхождения, или к ассоциированной национальной группе, или к полностью сформировавшейся новой этнической общности»[136].

Наряду с иммиграционной политикой принимающего государства важным фактором, определяющим существование диаспор, несущей конструкцией диаспоральной идентичности, является взаимоотношение с оставленной родиной. Несмотря на кажущуюся очевидность этой характеристики, а последователи постмодернизма подвергают сомнению значимость «родины» в современном мире транснациональных сообществ, рассмотрение конкретно исторических явлений сопровождается многими вопросами. Один из них, что понимается под родиной? Государство, область, часть либо вся этническая территория, весь геосоциорный организм? Возможно ли вообще разделение понятия родина (homeland) на «дом» (home) и «землю» (land), тем самым, отказываясь от приоритетности связи между этносом и территорией? Возможно ли обрести родину путем воссоздания на новом месте своего «дома» (определяемого словами «родные», «семья», «прошлое», «будущее», «работа», «жилье» и т.д.)?[137]

В рамках политологического подхода В.А. Тишков под родиной диаспоры подразумевает регион или страну, где сформировался историко-культурный облик диаспорной группы и где продолжает жить основной культурно схожий с ней массив. Для нас представляет особый интерес факт возникновения в США диаспор многих народов, проживавших на территории Российской империи. Известно, что до Первой мировой войны Россию покинуло около 2,5 млн человек., большая часть которых устремилась к американским берегам. Этнический состав эмиграции предопределил возникновение украинской, польской, еврейской, армянской диаспор, вопрос же о возникновении и развитии собственно русской диаспоры остается дискуссионным. По мнению В.А. Тишкова, иммигранты этих наций представляли собой диаспору уже в стране исхода и более позднее появление «настоящей исторической родины» Польши, Германии, Израиля исключило возможность выстраивания диаспорной идентичности с Россией[138].

Не менее интересна точка зрения В.И. Дятлова, объясняющего невозникновение собственно русской диаспоры фактором титульной нации. Русские, ощущая себя частью имперского государства, и неизбежно изменяясь под воздействием окружавшей их среды, не испытывали тревоги по поводу сохранения своей идентичности и, как следствие, «не стремились формировать и не формировали той новой общности, которую только и можно назвать диаспорой. В отличие от украинской диаспоры, сумевшей создать диаспору в Северной Америке, русские долго оставались беженцами, а во втором и третьем поколении просто растворились»[139].

Ряд современных исследователей и политиков склонны распространять эту тенденцию и на постсоветские диаспоры. В частности, К. Затулин, анализируя положение соотечественников в Ближнем зарубежье, отмечает отсутствие привычки или навыков у русских организовываться без участия государства. В условиях новых национальных государств, при враждебно-наступательном отношении местных элит русские лишены привычного организующего начала и решений сверху. «Кроме государства, языка и культуры у русского человека в истории никаких безусловных поводов к гордости не было. Именно причастность к большому государству, большим свершениям была важным ресурсом, опорой русского народа»[140].

Новым диаспорам потребуется длительный период времени, чтобы овладеть новыми правилами игры и вписаться в местный контекст. В то же время каким будет их будущее, станут ли они «полнокровными диаспорами», существующими в мире, добьются ли признания родины и местных властей и как они смогут сохранить и увязать лояльность с прежней и новой родинами – вопросы эти остаются открытыми.

Проблема родины может быть рассмотрена с учетом нескольких аспектов. Начиная с еврейского изгнания, важнейшим остается возможность и желание возвращения как наиболее логическое завершение вынужденного изгнания. В условиях невозможности (по политическим, национальным, расовым мотивам) возвращения на первое место выступает степень прочности связей диаспоры со страной выхода и динамика развития двусторонних отношений. Как отмечает В.А. Тишков, исторически давние миграции в условиях изоляции от родины редко создают устойчивые и полнокровные диаспоры. Для поддержания своего статуса диаспорам необходим приток новых переселенцев, способных поддерживать традиции этнического массива и общественные институты, их поддерживающие в изгнании, тем самым, подтверждая значимость этой группы в иноэтническом окружении. Приток новых иммигрантов существенно замедляет ход адаптационных процессов, так как значительно медленнее происходит вытеснение старых норм новыми и в менталитете диаспоры.

В условиях ограниченных контактов диаспоры и метрополии первостепенным становится сохранение образа родины для последующих поколений. Задачей первого поколения изгнанников становится сохранение и развитие образа прародины, как основы коллективной памяти с необходимым набором исторических событий, героических деяний, культурных достижений и героев. Представления о родине, как любая коллективная память, есть созданная и выученная конструкция, которая как любая коллективистская идеология, авторитарна по отношению к отдельной личности или каждому члену диаспоры[141]. Постепенно, по мере утраты воспоминаний первых переселенцев, в коллективном мифе следующих поколений индивидуальный опыт замещается романтической верой в «землю обетованную», подлинный настоящий дом и место, куда потомки обязательно вернуться.

Диаспорные мифы отличает фатализм и мессианство, подчеркивающие особое предназначение своего народа и призванные придать ему силы в случае неудач и поражений. Великое прошлое рассматривается как залог великого будущего, подкрепляемое романтической верой. Наиболее близко это выражено в т.н. модели «блудного сына», делающего акцент на культуртрегерской миссии группы, гарантирующей место в мире благодаря прошлым заслугам[142].

Одной из сущностных характеристик диаспоры является превращение рассеяния в «образ жизни», в особое устойчивое социально-экономическое, культурное, духовное состояние социума, особую форму существования в физическом и психологическом отрыве от этнического материка или без такового вообще. Производным от такого образа жизни становится идея «служения», призванная объяснить, оправдать и в какой-то мере преодолеть ситуацию постоянного балансирования между связью и разрывом с исторической родиной и принимающей средой. Двойственная самоидентификация диаспоры по отношению к родине и стране пребывания может оказывать различное воздействие на членов сообщества. Нацеленность на успешное вхождение в новое общество, освоение языка, культуры неизбежно ведут к отторжению старых норм и традиций. В то же время стремление принимающего общества навязать свои традиции и насильственно ускорить процесс социокультурного погружения или растворения в обществе рождает противоположную, иногда резкую реакцию отторжения и замыкания на своей этнической и культурной специфике, обращенности к историческим нормам, и как следствие самоизоляции общины.

Следует подчеркнуть, что темы так или иначе связанные с родиной, происходящими там событиями и процессами, одни из немногих способных подвигнуть членов диаспоры на коллективные действия. В целом диаспоры, как правило, достаточно пассивны в общественной жизни.

Таким образом, признавая наличие тесной связи с родиной фактором, способствующим сохранению в диаспоре этнической социокультурной матрицы, необходимой для поддержания сплоченности диаспоры, можно предположить, что степень влияние этого фактора на успех собственно адаптационных процессов значительно варьируется в разных этнических группах и требует внимательного рассмотрения применительно к конкретно историческим реалиям.

Принципиально важным представляется рассмотрение общины как самосоздающейся социальной системы, которая самостоятельно формирует свои структуры, воспроизводит их и благодаря которым существует как транснациональная сообщество мигрантов. Единицей диаспоры становится община. Критериями ее существования являются выраженная культурная идентификация членов этнической группы; наличие групп влияния, сетей коммуникации внутри этнической группы и сетей коммуникации с другими единицами диаспоры. Для ее возникновения необходимо моральное единство группы, наличие социальных связей, управленческого ресурса, экономического капитала. Деятельность этнической группы по решению основных проблем приспособления к условиям новой культуры через создание успешно работающих связей внутри и вне общины и составляет процесс формирования диаспорной общины.

В.Д. Попков пишет: «Принятие стратегии диаспорной общины означает для этнической группы формирование собственных организаций и институтов, дублирующих и/или дополняющих уже существующие в обществе. Общинные объединения функционируют независимо от того, имеют ли они официальный статус в принимающем обществе или нет...»[143]. Такие объединения решают вопросы организации и функционирования единого коммуникативно-информационного поля общины, ее образа в принимающем обществе, характера взаимодействия с коренным населением. По сути конструирование членами этнической группы диаспорной общины является вариантом групповой адаптации[144].

В рамках настоящей работы мы рассматриваем диаспору как часть этноса, проживающего вне своей исторической родины, сохраняющего представления о единстве происхождения и не желающего терять стабильные групповые характеристики, заметно отличающие его от остального населения страны пребывания, вынужденно (осознанно или неосознанно) подчиняясь принятому в ней порядку[145].

Своеобразие этой социальной группы определяется взаимодействием трех разнонаправленных сил. Диаспора, как правило, становится участницей «триангулярной драмы», оказавшись под воздействием национализма доминирующей группы страны-хозяйки, небескорыстного внимания бывшей родины к положению соотечественников за рубежом и необходимостью собственного самоутверждения и противостояния ассимиляционным процессам[146]. Ее существование определяется особым групповым менталитетом, сформированным в результате реакции на существующую реальность при сохранении значительной ориентации на основную родину.

Выделяя этнический фактор для определения «русской» диаспоры, считаем необходимым отметить, что возникновение диаспоры происходит в условиях пересечения и смешения политической, культурной и этнической плоскостей. Принципиальным для нас является изучение переплетения этих факторов в контексте определенного исторического периода, социально-экономические и политические тенденции которого во многом являются определяющими для процессов групповой адаптации.

В центре нашего внимания оказывается процесс создания коммуникационных связей как внутри, так и вне общины. Особый интерес вызывает формирование разветвленной системы социальных связей с принимающим обществом.

 

 

ИСТОЧНИКИ

 

 



· При использовании термина, по мнению А.Милитарева, часто игнорируется этимологическая основа слова Diaspora, точно переводимого как рассеяние, и применимого только к тем передвижениям человеческих сообществ, которые «приводят к разделению первоначально единого сообщества не менее, чем на две группы, оказывающиеся после разделения как минимум на двух территориях не смежных, а принципиально различающихся друг от друга по географическому местоположению и/или административной принадлежности». См.: Милитарев А. О содержании термина «диаспора».// Диаспоры 1999. №1.

[1]



[1] См.: Бородин Н.А. Северо-Американские Соединенные Штаты и Россия. Пг, 1915; Воблый К. Заатлантическая эмиграция, ее причины и следствия. Варшава, 1904; Курчевский Б. О русской эмиграции в Америку. Либава, 1914 и др.

[2] См.: Лубны-Герцик Л.М. Движение населения во время войны и революции. 2-е изд. М., 1926; Осинский М.О. О межконтинентальных и международных миграциях в дореволюционной России и СССР. М., 1928; Урланис Б.Ц. Война и народонаселение Европы. М., 1929 и др.

[3] См.: Ленин В.И.: О современном положении и ближайших задачах Советской власти // Полн. собр. соч. Т.39; О диктатуре пролетариата // Там же. Т. 39;. Доклад о тактике РКИ на III Конгрессе Коммунистического Интернационала // Там же. Т. 44 и др.

[4] См.: Бубнов А.С. Буржуазное реставраторство на втором году нэпа. Пг., 1923; Покровский М.Н. Контрреволюция за 4 года. М., 1922; Мещеряков Н.Л. На переломе (Из настроений белогвардейской эмиграции). М., 1922; Он же. Что установил процесс так называемых социалистов-революционеров. М., 1922; Ярославский Е. Третья сила. М., 1922; На идеологическом фронте борьбы с контрреволюцией. Сб. статей. М., 1923; Белов В. По новым вехам. Ревель, 1921; Он же. Белое похмелье. Русская эмиграция на распутье. М.-Пг., 1923 и др.

[5] См.: История Коммунистической партии Советского Союза. Т.3. Кн.1. М., 1967; Кн.2. М., 1968; История СССР с древнейших времен до наших дней. Т.7. М., 1967; Т.8. М., 1967 и др.

[6] См.: Федюкин С.А. Борьба с буржуазной идеологией в условиях перехода к НЭПу. М., 1977. Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. М., 1981. Мухачев Ю.В., Шкаренков Л.К. Крах «новой тактики» контрреволюции после гражданской войны. М., 1980; Мухачев Ю.В. Идейно-политическое банкротство планов буржуазного реставраторства в СССР. М., 1982. Барихновский Г.Ф. Идейно-политический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции (1921-1924 гг.). Л., 1978. Комин В.В. Политический и идейный крах русской мелкобуржуазной контрреволюции за рубежом. Калинин, 1977 и др.

[7] См.: Фураев В.К. Советско-американские отношения 1917-1939 гг. М. 1964, Тарле Г.Я. Друзья страны Советов. Участие зарубежных трудящихся в восстановлении народного хозяйства СССР. 1920-1925 гг. М.,1968 и др.

[8] Цит. по: Тен В.А. Иммиграционная политика США в XVII-XX веках. Краткий исторический очерк. М., 1998. С.4.

[9] Баграмов Л.А. Иммигранты в США. М., 1957.

[10] См.: Богина Ш.А. Иммиграция в США накануне и в период гражданской войны (1850-1865). М., 1965; Она же. Иммигрантское население США 1865-1900. Л., 1976; Она же. Этнокультурные процессы в США кон. XVII - нач. XX вв. М., 1986; Шлепаков А.Н. Славянские группы в США // Национальные процессы в США. М., 1973; Он же. Иммиграция и американский рабочий класс. М., 1966; Филиппов С.В. США: иммиграция и гражданство. Политика и законодательство. М., 1973., Соколов А.С. Русские в Америке в конце XIX века. Л., 1985 Тудоряну Н.А. Очерки российской трудовой эмиграции периода империализма. Кишинев, 1986; Гросул В.Я. Международные связи российской политической эмиграции во 2-й половине XIX века. М., 2001 и др.

[11] См.: Фураев В.К. Советско-американские отношения 1917-1939. М., 1964, Фураев В.К. Октябрьская революция и общественное мнение США. М., 1967, Березкин А.В. Октябрьская революция и США 1917-1922. М., 1967, Тарле Г.Я. Друзья страны Советов. М., 1968 и др.

[12] См.: Тарле Г.Я.: Российское зарубежье и Родина. М., 1993; Друзья страны Советов. Участие зарубежных трудящихся в восстановлении народного хозяйства СССР.1920-1925 гг. М., 1968; Общественные организации выходцев из России в Северной Америке в исторической литературе (конец XIX-XX в.) // Социально-экономическая адаптация российских эмигрантов (конец XIX-XX в.). М., 1999; Об особенностях изучения истории адаптации российских эмигрантов в XIX-XX веках // История Российского зарубежья. Проблемы адаптации мигрантов в XIX-XX веках. М., 1996; История российского зарубежья: термины, принципы, периодизации // Культурное наследие российской эмиграции 1917-1940. Кн.1. М.,1994; Эмиграционное законодательство России до и после 1917 года. (Анализ источников) // Источники по истории адаптации российских эмигрантов в XIX-XX вв. М., 1997.; Российская эмиграция в 1940-1950-е годы // Россия и современный мир. 1999. №3 и др.

[13] См.: Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье. М., 1990; Соколов А.Г. Судьба русской литературной эмиграции 1920-х годов. М., 1991; Литература русского зарубежья в 6-ти т. Т.1, кн. 1-2 (1920-25 гг.). М., 1990; Т.2 (1926-1930 гг.). М., 1991; Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. М., 1992; Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. М., 1993; Историки русского зарубежья. 1917-1940 гг. Каталог книжной выставки. М., 1993; Российское зарубежье в фондах ИНИОН. Каталог книжной выставки. М., 1993 и др.

[14] См.: Квакин А.В. Россия-интеллигенция-эмиграция: (о соотношении амбивалентности русского архетипа и российской эмиграционной системы) // Некоторые современные вопросы анализа российской интеллигенции. Иваново, 1997; Российская интеллигенция «первая волна» эмиграции: Учебно-методическое пособие для преподавателей истории. Тверь, 1994 и др.

[15] Селунская В.М. Рецензия на книгу Г.Я.Тарле // Отечественная история. 1994. № 4.

[16] См.: Эмиграция и репатриация в России. М., 2001; Россия в изгнании. Судьбы российских эмигрантов за рубежом. М.: ИВИ РАН, 1999; Пронин А.А. Историография Российской эмиграции. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000; Зарубежная архивная Россика: Итоги и перспективы выявления и возвращения. М., 2001; Семченко А.В. Российская эмиграция: социокультурные традиции образования. М., 2002;.Козлов В.П. Зарубежная архивная россика: проблемы и направления работы // Новая и Новейшая история. 1994. № 3; Гросул В.Я. Российская политическая эмиграция в США в XIX веке // Новая и Новейшая история. 1994. № 2; Кудрякова Е.Б. Российская эмиграция в Великобритании в период между двумя войнами. М., 1995 и др.

[17] См.: Думова Н.Г. П.Н. Милюков // Политическая история России в партиях и лицах. СПб.–М., 1993; Вандалковская М.Г. Милюков и Кизеветтер. История и политика. М., 1992 и др.

[18] См.: История российского зарубежья:. Проблемы адаптации мигрантов в XIX-XX вв. / Редкол.:Ю.А. Поляков и др. М., 1996; Источники по истории адаптации российских эмигрантов в XIX-XX вв. / Под ред. Ю.А. Полякова, Г.Я Тарле. М.,1997.; Социально-экономическая адаптация российских эмигрантов (конец XIX-XX в.): Сб. ст. / Под ред. Ю.А. Полякова, Г.Я. Тарле. М.: Институт российской истории РАН, 1998 и др.

[19] Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв. Сб.ст. М., 2001

[20] Левин З.И. Менталитет диаспоры. (Системный и социокультурный анализ). М.: ИВ РАН, 2001.

[21] Литвинова Г. Русские американцы. М., 1993. Башкирова Г.Б., Васильев Г.В. Путешествие в Русскую Америку: Рассказы о судьбах эмиграции. М., 1990. Русские в Америке: Кн. судеб / Сост. и шеф-редактор В. Левин. Минск ; Смоленск, 1996.

[22] См.: Россика в США. Материалы к истории русской политической эмиграции / Сост. А.В. Попов. М., 2001 Бонгард-Левин Г.М. Академик Михаил Иванович Ростовцев (Неизвестные и малоизвестные архивные материалы из коллекций США). Краткий обзор // Вестн. древ, истории. 1993. №3; М.И. Ростовцев в Америке. Висконсин и Йель // Скифский роман / Под общ. ред. Г.М. Бонгард-Левина. М.,1997. С.145-185 и др.

[23] Селунская В.М. Проблема интеграции эмигрантов в российском зарубежье между двумя мировыми войнами в отечественной историографии // Вестн. Моск. ун-та. Сер.8. История. М., 1998. №1. С. 4.

[24] См. например, Будницкий О.В. Бахметев Б.А. - посол в США несуществующего правительства в России // Новая и новейшая история. 2000. №1.; Попытка примирения // Диаспора, I: Новые материалы. Париж-СПб.,2001; «Совершенно лично и доверительно!»: Б.А. Бахметев — В.А. Маклаков. Переписка. 1919-1951. В 3-х т. / Под ред. О. Будницкого. М.: РОССПЭН, 2001.

[25] Батожок И.А. Русская эмиграция из Китая в Калифорнию (Специфика миграционного процесса, 1920-1950-е гг.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб,, 1996.

[26] См.: Хисамутдинов А.А. Бахметевский архив Колумбийского университета: материалы дальневосточной эмиграции // Отечественные архивы. 1999. №6; Гуверский институт войны, революции и мира: материалы дальневосточной эмиграции // Отечественные архивы. 1999. №4. С. 21-29; Музей русской культуры в Сан-Франциско: материалы дальневосточной эмиграции // Отечественные архивы. 1999. №5. С.22-29; Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биобибли. словарь. Владивосток: ДВГУ, 2000 и др.

[27] Хисамутдинов А.А. По странам рассеяния. Русские в Японии, Америке и Австралии. Ч..2. Владивосток: Изд-во ВГУЭС, 2000.

[28] Пеньковский Д.Д. Эмиграция казачества из России и ее последствия (1920-1945) / Национальный институт бизнеса. М., 2006.

[29] См.: Между Россией и Сталиным. Российская эмиграция и Вторая мировая война. М. ,2004, Окороков А.В. Антисоветские воинские формирования в годы мировой войны М., 2000, Цурганов Ю. Неудавшийся реванш. Белая эмиграция во Второй мировой войне. М., 2001 и др.

[30] Кукушкин В.Е. Славянская трудовая эмиграция из Российской империи в Канаду в начале XX века // Этнографическое обозрение. 2002. № 4.

[31] См.: Борисов В.П. Истоки и формирование российского научного зарубежья // Культурное наследие российской эмиграции 1917-1940 гг. Кн.1. М., 1994; Российские ученые и инженеры в эмиграции. Сб.ст. / Под ред. В.П. Борисова. М.: ПО «Перспектива». 1993; Михеев В.Р. Русская авиационная эмиграция в Америке // Вопросы истории. 1997. № 5; Буяков А. Русские морские офицеры в США // Морской сборник. 1998 № 11; Святославский А.В. Русские на Североамериканском континенте в 19 - начале 20 века (события, факты и цифры) // Культурная миссия Российского Зарубежья. М., 1995; Кеппен А. Научные достижения российской эмиграции в Северной Америке // Культурная миссия Российского Зарубежья. М., 1995; Азаров Ю.А. Русская литературная эмиграция в США 1920-1930-х гг. (по материалам периодических изданий) // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология 2000. № 3; Селезнева Т.В. Издательское дело российских эмигрантов в Америке (1917-1930 гг.) // Исследования и материалы. М., 1996; Вишнякова Н.В. Из истории распространения русской книги в США // Вестник Омского ун-та. 1998. Вып. З и др.

[32] См.: Культура Российского Зарубежья / Отв. ред. А.В. Квакин, Э.А. Шулепова. М., 1995.; Культурное наследие российской эмиграции. 1917-1940: В 2 кн. / Под общ. ред.Е.П. Челышева, Д.М. Шаховского. М., 1994 и др.

[33] Kennedy J. Nation of Immigrants. N.Y. 1959 Р. 14.

[34] См.: Нитобург Э.Л : У истоков русской диаспоры в Америке // США. Экономика. Политика. Идеология. 1996. № 7; У истоков русской диаспоры в США: вторая волна // Там же. 1998. № 8; Вклад русской иммиграции в науку, технику, культуру США // Там же. 2002. № 10 и др.

[35] Нитобург Э.Л. Русские в США: история и судьбы, 1870–1970: этноист. очерк / Отв. ред. Н.Н. Болховитинов ; Ин-т всеобщ. Истории РАН. М.: Наука, 2005.

[36] Нитобург Э.Л. Вклад русской иммиграции в науку, технику, культуру США // США. Канада .Экономика. Политика. 2002. №10. С. 81.

[37] Петров Е.Н. Научно-педагогическая деятельность русских историков-эмигрантов в США первой половины ХХ века. Автореф. дис. … докт. ист. наук. СПБГУ, 2001.

[38] Петров Е.В. «Русское зарубежье» и «зарубежное россиеведение» (академическое наследие русских историков-эмигрантов в США) // Ученые записки Санкт-Петербургского им. В.Б. Бобкова филиала Российской Таможенной академии. 1997. № 2(4).

[39] Болховитинов Н.Н. Русские ученые-эмигранты (Г.В. Вернадский, М.М. Карпович, М.Т. Флоринский) и становление русистики в США. М.: РОССПЭН, 2005.

[40] См.: Хечинов Ю.Е. Крутые дороги Александры Толстой. М., 2000; Неизвестная Александра Толстая, М., 2001; Борисов В.П. Владимир Козьмич Зворыкин. 1889-1982, М., 2002 и др.

[41] Кодин Е.В. Гарвардский проект. М., 2003.

[42] Паперный В. Лос-Анджелес. М., 2004, Левинтов А. Американская Россия. Полиграфикс, 1999.

[43] Лозанский Э.Д. Этносы и лоббизм в США. О перспективах российского лобби в Америке. М., 2004.

[44] Там же. С. 235.

[45] Цит. по: Davis J. The Russian Immigrant. N.Y, 1922. Р.114.

[46] Вильчур М.Е. Русские в Америке. Нью-Йорк, 1918. С. 125.

[47] Русское общество взаимопомощи «Наука» (второй отдел РООВА). 1905-1935 гг. Юбилейный Сборник. Нью-Йорк, 1936.

[48] Баландина О.В. Проблемы социальной адаптации русской эмиграции в США (1917-1930) // Американский ежегодник, М., 2000. С. 165-177.

[49] См., напр.: Деннис Данн. Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве. М., 2004; Россия и США: дипломатические отношения 1900-1917 гг. М., 1999; Советско-американские отношения. Годы непризнания. 1927-1933. М., 2002.

[50] Будницкий О.В. Б.А. Бахметьев – дипломат, политик, мыслитель // Россика в США. М., 2001.

[51] Батюк В.И. Первые заморозки. Советско-американские отношения в 1945-50 гг. М., 1996.

[52] См.: Библиография. Политика, идеология, быт и ученые труды русской эмиграции. 1923-1957 / Сост. С. Постников. На темы русские и общие (Биографии историков, философов, политических деятелей). Нью-Йорк, 1965; Русская зарубежная книга. Ч.1. Библиографические обзоры. Прага, 1924; Материалы для библиографии русских научных трудов за рубежом (1920-1930). Вып. 1 / Русский научный институт в Белграде. 1931; Русская эмиграция: сводный указатель статей. Журналы и сборники на русском языке. 1920-1980. Париж, 1987; Указатель периодических изданий эмиграции из России и СССР за 1919-1952 гг. Мюнхен, 1953; Бургина А. Социал-демократическая, меньшевистская литература. Библиографический указатель. Стенфорд, США, 1968; Дом книги. Париж. Общий Каталог книг, вышедших за рубежом. Париж, 1932 и др.

[53] Ковалевский П.Е. Зарубежная Россия. История и культурно-просветительская работа русского зарубежья за полвека (1920-1970). Париж, 1971-1973.

[54] См.: Вся Америка. Всеобщий американский справочник как сделаться гражданином Соединенных Штатов. Нью-Йорк, 1927; Памятная книжка Соединенных Штатов для сведения иммигрантов и иностранцев / Состав. Елизавета С. Барней Бюэл. 1923; Русский в Америке. Полный русско-американский справочник / Состав. В.Д. Крамской. 1931; Вернадский Г. Русская колония в Соединенных Штатах. Нью-Йорк, 1922 и др.

[55] Вильчур М.Е. Русские в Америке, Нью-Йорк, 1918;. Он же. В американском горниле. Приключения и мытарства русского иммигранта. Нью-Йорк, 1914.

[56] Окуцов И.К. Русская эмиграция в Северной и Южной Америке. Буэнос-Айрес, 1967.

[57] См.: Моравский Н.В. Остров Тубабао. 1949-1951. Последнее пристанище российской дальневосточной эмиграции. М.,, 2000, Гуль Р. Я унес Россию. Т.3., Россия в Америке, М., 2001., Виссон В. Судьба жить искусством. Мемуары директора нью-йоркской художественной галереи «Уилденстейн». М., 2002, Якобсон Е. Пересекая границы. Революционная Россия – Китай – Америка. М., 2004 и др.

[58] См.: Александров Е.А. Русское культурно-историческое наследие в США (Музеи, коллекции, галереи и парки заповедники) // Русский американец. Обзорный выпуск. 1995. № 20; Будзилович П. Пятидесятилетие гибели генерала А.А.Власова и его соратников // Русский Американец. 1995-1997. №21 и др.

[59] Петров В.П. Русская Америка Лос-Анжелес, 1975;. Он же. Русские в Америке 20 век. Вашингтон, 1992.

[60] Лебедев М. Разруха в русской Православной Церкви в Америке. Белград, 1929.

[61] См.: Арх. Иоанн, Православие в Америке (экклезиологический очерк). Нью-Йорк, 1963, Русская Православная Церковь в Северной Америке. Историческая справка. Джорданвиль, 1954, Кедровский В. На ниве божьей: история св. Покровской православной русской церкви в городе Гери, Индиана, Сев. Америка, в связи с двадцатилетием со дня основания церкви 1911-1931.

[62] См., напр.: Марк Ройтман Знаменитые эмигранты из России. Очерки о россиянах, добившихся успеха в США. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.

[63] См.: Раев М. Россия за рубежом. История культуры русской эмиграции 1919-1939. М., 1994; Simpson J. The refugee problem. Report of a survey. London, NY, Toronto, 1939; Williams R. Culture in Exile. Russian Émigrés in Germany. NY,1972; Johnston R. New Mecca. New Babylon. Paris and the Russian Exiles 1920-1945. Kingston and Montreal, 1988; Chapin Huntington W. Homesick Million. Russia-out-Russia. Boston, 1933 и др.

  [64] См.: John D. Buenker, Nicholas C. Burckel Immigration and Ethnicity: A Guide to Information Sources; Gale Research Company, 1977, Leonore Loeb Adler, Uwe P.Gielen Migration: Immigration and Emigration in International Perspective; Praeger, 2003; David M. Reimers Unwelcome Strangers: American Identity and the Turn against Immigration, Columbia University Press, 1998; Virginia Yans-McLaughlin Immigration Reconsidered: History, Sociology, and Politics ; Oxford University Press, 1990 ; John Isbister The Immigration Debate: Remaking America ; Kumarian Press, 1996, Carl Wittke We Who Built America: The Saga of the Immigrant Prentice Hall, 1939, Dirk Hoerder, Horst Rössler Distant Magnets: Expectations and Realities in the Immigrant Experience, 1840-1930 Holmes & Meier, 1993 и др.

 [65] Dirk Hoerder, Horst Rössler Distant Magnets: Expectations and Realities in the Immigrant Experience, 1840-1930 Holmes & Meier, 1993. Р. 431

[66] Day G.M. The Russians in Hollywood. A study in culture conflict. LA., 1934.

  [67] См.: Gerber S.N. Russkaya Celo. The Ethnography of a Russian American community. N.Y., 1985, Simirenko A. Pilgrims, Colonists and Frontiersman. An ethnic community in transition, N.Y., 1964, The Russian Immigrant at the Lakewood area of New Jersey: a case study. Sister Maria Edwarda, Lionel F. Orr Jr., American-Russians in the Bridgeport community, Bridgeport, 1956, Chyz, Yaroslav J., and Roucek, Joseph S. "Russians in the United States". SLAVONIC REVIEW 17, 1939 и др.

[68] Шлепаков А.Н. Славянские группы в США // Национальные процессы в США. М., 1973. С. 291.

[69] Davis Jerome The Russian Immigrant, NY, 1922.

[70] Hassell, J.E. Russian refugees in France and the United States between the world wars. Philadelphia, 1991.

[71] Eubank N. The Russians in America. Minneapolis, 1973.

[72] The Russians in America: a chronology and fact book. Compl. Vladimir Wertsman, N.Y., 1977.

[73] Govorchin G. From Russia to America with Love: A study of the Russian Immigrants in the United States. Kingston, 1990.

[74] См.: Hardwick S.W. Russian refugee: Religion, Migration and Settlement on the North American Pacific Rim, Chicago, 1993, Richard Morris ,Old Russian ways: cultural variations among 3 Russian groups in Oregon. N.Y., 1991 и др.

[75] См.: Marrus M. The unwanted – European Refugees in the Twentieth Century. NY, Oxford, 1985; Fleming D., Bailyn B. The intellectual Migration: Europe and America 1930-60; Scran C. The international Refugee regime and the refugee problem in Interwar Europe. Oxford University, D.Ph thesis, 1989. Fermi L. Illustrious Immigrants – The intellectual Migration from Europe 1930-1941. Chicago, 1971 и др.

[76] Раев М. Россия за рубежом. История культуры русской эмиграции 1919-1939. М., 1994. С. 205.

[77] Селунская В.М. Рецензия на книгу Г.Я. Тарле // Отечественная история. 1994. № 4. c. 12

[78] Федеральный закон «О государственной политике Российской Федерации в отношении соотечественников за рубежом» от 24.05.1999 № 99-ФЗ, в ред. Федеральных законов от 31.05.2002 № 62-ФЗ; от 22.08.2004 № 122-ФЗ; от 29.12.2004 № 201-ФЗ.

[79] Затулин К. Доклад на конференции Института политических исследований, Париж, 10 июля 2001 г http://www.archipelag.ru/ru_mir/rm-diaspor/diaspor-politic/zatu-dokl/

[80] Нитобург Э.Л. Русские в США. История и судьбы 1870 -1970. С.14

[81] Попков В. Феномен этнических диаспор. М., 2003. С.13.

[82] Armstrong, J. A. 1976. Mobilized and proletarian diasporas. American Political Science Review 1976б 20(2), Marienstras, R. On the notion of diaspora. //Minority peoples in the age ofnation-states, London, 1989, Cohen, R. The new helots: migrants in the international division of labour. Aldershot: Gower., 1987.

[83] Satzewich V. Ukrainian Diaspora Routledge, 2002. Р. 13

[84] Tölölyan K. Preface. Diaspora1 (1), 1991.

[85] Alfonso C., Kokot W., Tölölyan K. Diaspora, Identity, and Religion: New Directions in Theory and Research, Routledge, 2003

[86] Tölölyan K. The American Model of Diasporic Discourse // Diasporas and Ethnic Migrants: Germany, Israel, and Post-Soviet Successor States in Comparative Perspective, Р. 56.

[87] Clifford, J. Traveling cultures. // Cultural studies . New York, 1994.

[88] Sheffer G. From Diasporas to Migrants-from Migrants to Diasporas // Diasporas and Ethnic Migrants: Germany, Israel, and Post-Soviet Successor States in Comparative Perspective; Frank Cass, 2003. Р. 21.

[89] Цит по: Satzewich V. The Ukrainian Diaspora; Routledge, 2002. Р. 16

[90] Ibid.

[91] Cohen R.  Global Diasporas: An Introduction , UCL Press, 1997.

[92] Clifford J. Diasporas. Current Anthropology 9 (3), 1994. Р.303.

[93] Boyarin J.. Powers of diaspora. Paper presented to a panel on diaspora at the International Congress of the Historical Sciences, Montreal, 1995, p.5.

[94]Safran W.  Deconstructing and comparing diasporas Diaspora, Identity, and Religion: New Directions in Theory and Research, Routledge, 2003

[95] Ibid. Р. 10

[96] Cohen R. Global Diasporas: An Introduction, UCL Press, 1997. Р.22

[97] Clifford J. Diasporas. Current Anthropology 9 (3), 1994, p.303  См.также Rainer Munz, Rainer Ohliger Diasporas and Ethnic Migrants: Germany, Israel, and Post-Soviet Successor States in Comparative Perspective; Frank Cass, 2003

[98] Cohen R. Global Diasporas: An Introduction, UCL Press, 1997. Р. 191

[99] Ambrosio T. Ethnic Identity Groups and U.S. Foreign Policy ; Praeger, 2002. Р.199.

[100] Ibid.

[101] Safran W. Deconstructing and comparing diasporas… ГОД МЕСТО Р.18

[102] Cohen R. Global Diasporas: An Introduction, UCL Press, 1997. Р.26

[103] Цит по: Satzewich V. The Ukrainian Diaspora; Routledge, 2002. Р.20

[104] Cohen R. Global Diasporas: An Introduction, UCL Press, 1997. Р.180

[105] Diaspora, Identity, and Religion: New Directions in Theory and Research, Routledge, 2003. Р.6

[106] Safran W. Deconstructing and comparing diasporas… УТОЧНИТЬ 11

[107] Yans-McLaughlin V.  Immigration Reconsidered: History, Sociology, and Politics Oxford University Press, 1990. Р.197.

[108] Tilly C.  Transplanted Networks// Immigration Reconsidered: History, Sociology, and Politics Oxford University Press, 1990. Р. 83.

[109]См. напр. Оскар Хандли н Вырванные с корнем. Нью-Йорк, 1955

[110] См.: Дятлов В. Диаспора как исследовательская проблема // Диаспоры. 1999. №1; Семенов Ю.И. Этнос, нация, диаспора // Этнографическое обозрение. 2000. №2; Лебедева Н.М. Новая русская диаспора. Социально-психологический анализ. М., 1997; Арутюнов С.А. Диаспора – это процесс // Этнографическое обозрение. 2000. №2; Лаллука С. Диаспора. Теоретический и прикладной аспекты (опыт анализа групп российских финно-угров) // Социологические исследования. 2000. №7; Пилкингтон Х., Флинн М. Чужие на родине? Исследование «диаспоральной идентичности» русских вынужденных переселенцев // Диаспоры. 2001.№ 2-3; Попков В.Д. Феномен этнических диаспор. М., 2003 и др.

[111] Семенов Ю.И. Этнос, нация, диаспора // Этнографическое обозрение. 2000. №2 С.66

[112] Федоров Н. Проблема этносоциальной интеграции иммигрантов из бывшего СССР в германское общество. М., 1998, С 37

[113] Илларионова Т. Этническая группа:генезис и проблемы самоидентификации ( теория диаспоры). М.Нойес Лебен 1994, с.62

[114] Тишков В.А Исторический феномен диаспоры.// Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв. Сб. статей, М., 2001. С. 17

[115] Арутюнов С.А. Диаспора – это процесс // Этнографическое обозрение. 2000. №2.

[116] Тишков В.А Исторический феномен диаспоры.// Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв. Сб. статей, М., 2001. С.25.

[117] Семенов С.И. Латиноамериканские диаспоры в США. Цивилизационные характеристики. М., 2000. С. 7.

[118] Градировский С. Россия и постсоветские государства: искушение диаспоральной политикой // http://www.archipelag.ru/ru_mir/rm-diaspor/diaspor-politic/iskus/

[119] Уманская А.Б. Русские общины в Америке как культурный феномен. Культура и творчество.М.,1996. С. 88.

[120] Там же. С. 90

[121] Попков В. Феномен этнических диаспор. М., 2003. С.71.

[122] См.: Гриценко В.В. Русские среди русских: проблемы адаптации вынуденных мигрантов и беженцев из стран ближнего зарубежья в России. М.,1999; Лебедева Н.М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию.М.1999; Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М.1999; Психология беженцев и вынужденных мигрантов:исследования и опыт практической работы.М.2001; Вынужденная миграция и права человека.М.1998; Федоров Н. Проблема этносоциальной интеграции иммигрантов из бывшего СССР в германское общество.М.1998 и др.

[123] Грушевицкая Т.Г., Попков В.Д., Садохин А.П. Основы межкультурной коммуникации. М., 2003. С.253.

[124] Психологическая помощь мигрантам: травма,смена культуры,кризис идентичности / Под ред. Г.У. Солдатовой. М.: Смысл, 2002, С. 13.

[125] Там же. С.129

[126] Федоров Н. Проблема этносоциальной интеграции иммигрантов из бывшего СССР в германское общество. М., 1998, С.15

[127] Там же. С.36

[128] Левин З.И. Менталитет диаспоры (Системный и социокультурный анализ). М.: ИВ РАН, 2001. С.101

[129] Попков В.Д. Феномен этнических диаспор. М., 2003. С.60.

[130] Там же. С.62.

[131] Левин З.И. Менталитет диаспоры (Системный и социокультурный анализ). М.: ИВ РАН, 2001. С. 20.

[132] Дятлов В. Диаспора: попытка определиться в понятиях // Диаспоры. 1999. №1.

[133] Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С. 23.

[134] Левин З.И. Менталитет диаспоры (Системный и социокультурный анализ). М.: ИВ РАН, 2001. c. 33.

[135] Применительно к еврейской иммиграции в США эта тема рассматривается В.И. Журавлевой. См.: Журавлева В.И.. Еврейская эмиграция из России в США на рубеже XIX-XX вв.: Образ «чужого» в сознании американцев // Новый исторический вестник. 2001. № 2..

[136] Арутюнов С.А. Диаспора – это процесс // Этнографическое обозрение. 2000. №2. c. 77

[137] Пилкингтон Х., Флинн М.. Чужие на родине? Исследование «диаспоральной идентичности» русских вынужденных переселенцев // Диаспоры. 2001. № 2-3. с. 9.

[138] Тишков В.А. Исторический феномен диаспоры // Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв. Сб. статей, М., 2001. С. 28.

[139] Там же. С. 17.

[140] Затулин К. Доклад на конференции Института политических исследований, Париж, 10 июля 2001 г //. http://www.archipelag.ru/ru_mir/rm-diaspor/diaspor-politic/zatu-dokl/

[141] Тишков В.А. Исторический феномен диаспоры.// Национальные диаспоры в России и за рубежом в XIX-XX вв. Сб. статей, М., 2001. С.19.

[142] Шнирельман В. Мифы диаспоры. Диаспоры 2-3, 1999 с.28

[143] Попков В.Д. Феномен этнических диаспор. М., 2003. С. 272.

[144] Там же. с. 258

[145] Левин З.И. Менталитет диаспоры. М.: ИВ РАН, 2001. с. 5.

[146] Лаллука С. Диаспора. Теоретический и прикладной аспекты (опыт анализа групп российских финно-угров) // Социологические исследования. 2000. №7.