МОСКОВСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Институт гуманитарных исследований

Центр биоэтики

 

 

 

 

 

 

 

Рабочие тетради

по биоэтике

 

 

Выпуск 2

 

Проблемы формирования субкультур

людей с особенностями развития

 

 

Главный редактор

член-корреспондент РАН

профессор

Б. Г. Юдин

 

 

 

 

 

 

 

МОСКВА

Издательство Московского гуманитарного университета

2006

 

ББК 87.75

     Р13

 

 

 

 

Публикуется по решению Института гуманитарных исследо­ваний.

 

 

Рецензенты:

доктор философских наук, профессор Вал. А. Луков

доктор философских наук, профессор Т. Ф. Кузнецова

 

 

 

 

 

 

 

Рабочие тетради по биоэтике. Вып. 2: Проблемы формирования субкультур людей с особенностями развития : сб. науч. статей / под ред. Б. Г. Юдина. — М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та, 2006. — 76 с.

ISBN 5-98079-247-3     

 

 

 

 

 

 

 

 

ISBN 5-98079-247-3       © Авторы статей, 2006

© Московский гуманитар­ный университет, 2006

 

 

 

НЕЛИНЕЙНЫЙ МИР КУЛЬТУРЫ[1]

 

 

Павел Тищенко

 

Оборотной стороной успехов развития новоевропейской культуры XVIIXIX веков является устойчивая тенденция к исключению из культурного процесса людей, которые согласно господствующим меркам рассматривались в качестве в той или иной степени «неполноценных». В разряд «неполноценных» включались женщины, представители неевропейских народов, лица нетрадиционной сексуальной ориентации, простолюдины и т. д. Особо жестко социальной изоляции подвергались люди, страдающие различными формами физической и психической патологии.  Повсеместно распространенный термин «инвалид», обозначающий человека, потерявшего социальную ценность, несет в себе мощную дискриминационную  семантическую нагрузку.

История ХХ века представляет собой процесс постепенного расширения и усложнения культурного самосознания. На смену идеям линейного, ограниченного жесткими нормативными рамками развития культуры приходят представления о ее внутренней сложности, неоднородности. Смысл культуры перемещается из нормативного центра на ее границу. По выражению М. М. Бахтина, «культура есть граница культур». Ее развитие нелинейно, многовариантно, неоднородно по своим основаниям. Ярким и мало исследованным (особенно в отечественной научной литературе) проявлением этого процесса является с каждым годом усиливающийся процесс развития культурных инициатив в маргинализированных социальных группах «инвалидов». Причем речь идет не только о приобщении «инвалидов» к достижениям доминирующей культуры, но и о развитии на основе собственных, невостребованных большой культурой ресурсов. В последние годы ряд международных и национальных объединений «инвалидов» ставит вопрос об уже сформировавшихся особых субкультурах, к примеру, людей с ослабленным слухом или зрением.

В нашем сборнике помещена подборка работ, в которых представители различных специальностей обсуждают феномен «протеатра» — театрального искусства людей с особенностями развития. В статье А. Афонина, являющегося одним из непосредственных участников этого нового культурного движения, описывается история фестивалей «протеатра» в нашей стране. Помимо чисто познавательного интереса, эта статья важна как форма исторической рефлексии, без которой невозможно обеспечить преемственность в генезисе театрального искусства людей с особенностями развития именно как разновидности субкультуры. Любая человеческая общность нуждается в общей для всех ее участников памяти, которая и выступает цементирующим фактором самоидентификации в качестве группы (в том числе и субкультуры) в качестве конкретного живого «мы». В публикациях Н. Киященко и Н. Поповой обсуждается понятийное содержание термина «субкультура» и возможности его использования в отношении искусства людей с особенностями развития. Само понятие «человек с особенностями развития» рассматривается в статье А. Шеманова. Статья А. Щербаковой анализирует устойчивые мифологические конструкции понимания личности инвалида, существующие в сознании студентов-психологов, собирающихся профессионально работать именно с этой группой населения. В работе А. Иванюшкина обсуждены моральные проблемы защиты прав детей, наиболее уязвимой частью которых являются дети-инвалиды.

Во вступительном слове к данной подборке  статей позволю предложить вниманию читателя свое истолкование нескольких принципиально важных аспектов проблемы развития феномена протеатра.

Во-первых, полезно обсудить смысл самого феномена «театральности», который воплощается в феномене протеатра. В начале прошлого века влиятельный теоретик театрального искусства Н. Н. Евреинов указывал на то, что в театре реализуется фундаментальный для человека жизненный порыв «театральности», разыгрывания жизнью самой себя.  Жизнь как бы сама для себя становится предметом самопреобразования или самоустремленности, если использовать термин В. С. Библера. Если учесть, что, по М. М. Бахтину, сознание присутствует только в форме двух сознаний, то импульс театральности лежит в основе формирования базисных структур человеческой самоидентичности. Человек проживает свою жизнь, постоянно проигрывая ее в воображаемых представлениях «про себя» или для другого (во вне), т. е. театрализуя. Протеатр тем самым возвращает театральность людям с особенностями развития, которые в иных условиях лишены или ограничены в использовании это существенного фактора саморазвития. На этом основана эффективность различных форм арттерапии.

Есть и иной, не менее важный аспект театральности, но уже не как импульса жизни, но как развитой культурной формы театра. В существующих формах культуры жизнь человека так или иначе делится на будни и праздники. Театральность является современной формой праздничности, рекреации. Протеатр тем самым восполняет жизнь людей с особенностями развития, возвращая им необходимую целостность. Напомню, что праздник — это не просто отсутствие трудовой активности, но особая культурная форма жизни, обладающая особой структурой пространства и времени. Эта структура и соответствующий тип произведения самоидентичности мной были ранее рассмотрены в связи с феноменом «праздника страдания» в книге «Биовласть в эпоху биотехнологий», М. 2001.

Второй аспект связан с необходимостью уточнить понятие субкультуры. Авторы сборника дают достаточно полное представление современного подхода. Однако мне кажется принципиально важным поставить следующий вопрос:  кто, собственно говоря, является субъектом субкультуры людей с особенностями развития? Ближайшим образом на роль такого субъекта может претендовать «человек с особенностью развития» (традиционно именуемый инвалидом). Авторы нашего сборника как раз и имеют его в виду.

Я исхожу из понимания развития человека как имманентно опосредованного системой отношения с другими людьми. К предмету любой своей самой естественной потребности (еде, питье, телесном движении и др.) человек с самого первого дня существования относится через другого человека (к примеру, мать или воспитателя). Соответственно удвоены и «функциональные органы», физиологически обеспечивающие эти формы жизнедеятельности. Данное обстоятельство особенно наглядно предстает в случае людей, страдающих психическими расстройствами, которые сами неспособны обеспечить свое существование и нуждаются в постоянной поддержке. Поэтому имеет смысл говорить о субъекте субкультуры не как об отдельном индивиде с проблемами развития, а как о «диадных» общностях, в которые включены так же и родители, братья или сестры, знакомые, воспитатели, обычные актеры в смешанных трупах, постановщики — все те, кто так или иначе опосредует отношение страдающего человека к реальности (в том числе и воображаемой). Субкультура — это своеобразная «двойная спираль» обычных и особых отношений между людьми. Доминирующая культура репрессирует не только отдельного индивида, но и его «другого».

И, наконец, последнее рассуждение. Говоря о человеке с особенностями развития, следует не забывать, что с медицинской точки зрения эти люди страдают определенными формами патологии. В свою очередь болезнь — это не просто неблагоприятное состояние, но такое состояние, в котором природа предстает как вышедшая из под контроля, дикая, неподвластная человеку, нарушающая некоторое нормативное представление о естественном порядке вещей. В болезни человеку предъявляется его собственная конечность существования. И это состояние тем более пугающе, чем меньше в нашем распоряжении действенных средств лечения. Страх лежит в основе стигматизации — агрессивной социальной изоляции людей страдающих «неизлечимыми заболеваниями». Последнее обстоятельство — характерная ситуация для людей с особенностями развития.  Поэтому развитие протеатра — это форма не только арттерапии больных людей, но и общества в целом, у которого появляется возможность преодолеть собственные страхи.

          

О Всероссийском фестивале особых театров «Протеатр»[2]

 

Андрей Афонин

 

Введение в тему

 

Мероприятия Всероссийского фестиваля особых театров «Протеатр» впервые прошли в Москве в 2000–2001 гг. В России имеется опыт организации и проведения фестивалей, посвященных художественному творчеству людей, имеющих инвалидность, но проведение фестиваля театральных коллективов с участием людей с инвалидностью — новый шаг в этом направлении. Главным итогом первого фестиваля «Протеатр» стало открытие феномена «особого театра».

«Особый театр» — новорожденный термин. В чем же особенность особого театра, его обособленность? Нам кажется, что этот театр рождается там, где его никто не ожидает увидеть — в среде людей, которых принято считать недеятельными, негодными — инвалидами. «Инвалидность» указывает на социальный статус человека. Но инвалид в жизни далеко не всегда является инвалидом в искусстве, и никогда — в личном творчестве. Поэтому, мы заменили разнообразные определения инвалидности на более общую формулировку — «человек с особенностями развития», отражающую, как нам представляется, суть проблемы и не несущую социальной приниженности. Так появился термин «особый театр». Среди участников — люди практически со всеми типами функциональных нарушений: с нарушением зрения, нарушением слуха, имеющих интеллектуальную недостаточность, с нарушением опорно-двигательного аппарата, с нарушением эмоциональной сферы, с соматическими, генетическими и психическими заболеваниями. Мы отказались от систематизации театров по категориям инвалидности их участников. Нам кажется, что особый театр призван открывать новые возможности и не имеет смысла ограничивать его выбор извне. Процесс становления субкультуры естественным (естественнокультурным) образом даст ограничения, рамки продуктивные для развития особого искусства.

Особость особого театра не только в актерах, но и в том месте, которое он занимает в ряду культурных феноменов. Он является частью становящейся субкультуры людей с особенностями развития. А если говорить о театре, как об институте рефлексии, то особый театр — своего рода индикатор этого становления. Как явление культуры его можно оценивать и анализировать только с позиции междисциплинарного подхода и силами специалистов различных областей знания. Этот процесс неминуемо сопровождается взаимопроникновением специальных терминов и их «притиркой» друг к другу. В этой ситуации возможно появление терминологии, которая будет соответствовать «особому театру» как самостоятельному и пограничному феномену. Как всякому развивающемуся феномену, «особому театру» присущи богатство и разнообразие опыта, его несводимость, трудности описания.

Всероссийский фестиваль «Протеатр» — идея

Автором идеи проведения Всероссийского фестиваля особых театров «Протеатр» была Региональная общественная организация социально — творческой реабилитации детей и молодежи с отклонениями в развитии и их семей «Круг». Идея возникла из предчувствия феномена, готового вот-вот народиться и из собственного опыта работы в области особого театра. Но фестиваль не смог бы состояться, если бы он не был нужен как особым театрам, так и тем людям, которые приняли деятельное участие в его организации, исходя из личного интереса к новому феномену. Фестиваль фиксирует стадии этого процесса, помещая индивидуальные поиски в общий контекст развития. Фестиваль также способствует общекультурному рассмотрению проблемы инвалидности, помогая увидеть артистов, музыкантов, художников — людей творческих, а не объект социальной помощи — инвалидов.

Цель фестиваля — поддержка театрального творчества людей с особенностями развития (т. е. имеющих любые формы инвалидности с детства); помощь в становлении и развитии «особых» театров России. Основные целевые группы проекта — дети и молодые люди с различными формами патологии, их семьи, специалисты, работающие в этой области, а также различные социальные слои общества, внимание которых должно быть привлечено к указанной проблеме и предлагаемым в проекте способам ее решения.

Фестиваль — не разовая акция, но последовательная деятельность, организованная в нескольких направлениях: показ лучших театральных работ с участием людей с особенностями развития, их обсуждение; научно — практическая программа; обучающая программа.

Фестиваль способствует наиболее полному рассмотрению феномена «особого театра», так как представляет практически все жанровое разнообразие «особых театров»: музыкальное, пластическое, драматическое, кукольное, цирковое, эстрадное.

В рамках фестиваля ведется поиск наиболее оптимальных методов и форм социально-творческой реабилитации инвалидов различных категорий посредством включения их в театральную деятельность; наращивается научно-методического потенциала специалистов, работающих в области социально-творческой реабилитации инвалидов и обогащается их опыт.

Фестиваль формирует новое информационное и культурное пространство, которое, в конечном счете, способствует развитию толерантного отношения общественности к людям с особенностями развития и помогает оформлению субкультур.

Фестиваль показывает, что искусство людей с особенностями развития не инвалидно, а самобытно. Оно способно открывать новые грани в культуре. Признание этого факта и заинтересованными министерствами[3], и ведомствами, и специалистами: психологами и педагогами, режиссерами и  актерами, музыкантами и художниками и т. д., — расширяет возможности интеграции детей и молодых людей с особенностями развития в культуру и общество[4].

 «Реализация идеи»

Первый Всероссийский фестиваль особых театров «Протеатр» (2000 — 2001 год) выявил более 60 «особых театральных» коллективов со всей России. Заявки на участие во Втором Всероссийском фестивале особых театров «Протеатр» подали более 70 театральных коллективов из многих регионов России и стран ближнего зарубежья[5]. При этом за три года со времени проведения Первого фестиваля более 10% театров престали существовать. Таким образом, можно отметить, что число «особых театров» постепенно растет. Жюри отметило и общее повышение уровня театрального и педагогического мастерства «особых театров».

Обучение специалистов

На Втором фестивале вновь обсуждалась одна из самых важных проблем «особых театров» — отсутствие специалистов, имеющих и театральную, и специально-педагогическую подготовку. В то же время специалисты уже работающие в данной области имеют острую потребность в обмене опытом о наиболее эффективных способах, путях развития и перспективах реабилитации инвалидов средствами театрального искусства. Фестиваль предложил ряд возможных форм восполнения данного дефицита.

Для решения междисциплинарных проблем, в процессе подготовки Второго фестиваля была организована научно-практическая конференция «Творчество — незаметное, непредсказуемое, продуктивное». В течении двух дней в Институте философии РАН и Московском городском психолого-педагогическом университете был представлен ряд научных докладов, ведущих специалистов в различных областях знаний, имеющих отношение к заявленной теме[6]. Таким образом, была предпринята попытка нахождения общего пространства обсуждения темы «особого искусства» специалистами различного профиля, несмотря на существующие объективные трудности (многомерность обсуждаемой тематики, различия в терминологии и подходах и т. д.). Если первая конференция, проходившая в рамках Первого фестиваля «Протеатр», лишь очертила границы темы, то вторая конференция наполнила эти границы разнообразным содержанием.

Участниками научно — практической конференции стали более 100 человек: специалистов различных областей знания и практиков, работающих непосредственно на местах из регионов России и ближнего зарубежья. Во время работы научно — практической конференции режиссеры и специалисты «особых театров» имели возможность, на пленарных заседаниях ознакомится с широким спектром научных изысканий в области «творческой реабилитации», «педагогики творчества», «особого творчества», а на секционных встречах обсудить наиболее яркий и осознанный опыт различных творческих проектов. Конференция способствовала: обнаружению общих тенденций развития «особых театров» и выявлению перспектив их развития;  повышению уровня самосознания и самооценки режиссеров; нахождению партнеров и т. д. Одним из видимых результатов конференции стало проведение обучающих семинаров в рамках Фестивальной недели «Протеатр», выявляющих перспективные методы реабилитационной работы в области арт-терапиии и театральной педагогики[7].

Обучающие семинары и мастер — классы, проходившие во время фестивальной недели «Протеатр» с 20 по 26 сентября позволили актерам и режиссерам «особых театров»: повысить навыки актерского и режиссерского мастерства, познакомиться со специфическими театральными формами «особого театра», познакомиться с методами театральной терапии, познакомиться с опытом зарубежных театров, обсудить приемы и методы художественного оформления спектаклей.

Разнообразная, насыщенная творческая среда Фестивальной недели позволила актерам «особых театров» повысить свой уровень культурного и профессионального развития. Были организованы обучающие семинары, имевшие целевую аудиторию. Например, специалисты Московского государственного специализированного института искусств провели обучающие курсы для актеров, имеющих нарушение слуха. Мастеркласс Марты Граховой стал своего рода образцом преемственности традиций актерского мастерства людей с нарушением слуха. Ее рассказ о работе в фильме у Шукшина — лишний пример длинной истории становления взаимоотношений субкультуры и доминирующей культуры. Знаковым является случай на съемочной площадке, когда Марта не могла издать звук, который со стороны человека слышащего, читался бы, как звук глухого человека. Этот звук произнес слышащий дублер.

Режиссеры и актеры театра «Thikwa» (Берлин) провели обучающий воркшоп для актеров, имеющих интеллектуальную недостаточность, нарушения опорно-двигательного аппарата, психические заболевания, и режиссеров, работающих с данной категорией актеров и т. д. Кросскультурные контакты в рамках фестиваля, с одной стороны, дают перспективу развития особого театра, с другой, открывают иной ракурс проблемы. «Инвалиду на сцене нельзя помогать» — такой, вобщих чертах была основная позиция режиссеров театра из Берлина. В противном случае, театральное бытие — преодоление через напряжение — отсутствует. В этой позиции глубокая паритетность и диалогичность отношений субкультуры и доминирующей культуры. Для России такая позиция — новаторство.

 Трудности

Фестиваль «Протеатр» выявляет ряд проблем, затрудняющих развитие «особых театров» в России.

Трудности самоопределения

Одна из наиболее сложных проблем, свидетельствующей о становящемся характере феномена, была связана с определением театрами целей и задач своей деятельности. Нам пришлось предпринять попытку унификации целей деятельности для уточнения представления об общих тенденциях развития «особых театров». Мы стремились увидеть главную цель, включающую решение несомненно важных и трудоемких, но промежуточных задач. Термин «социокультурная реабилитация» включает в себя всю совокупность «приемов и методов воздействия средствами культурно-досуговой деятельности»[8]. При этом «социально-творческую реабилитацию» мы понимаем, как часть «социокультурной реабилитации», но направленную, по преимуществу, на развитие творческого потенциала человека, с использованием  (в случае «особого театра») специфических театральных приемов и методов. Более 90% театров, участвовавших в отборочном конкурсе Второго фестиваля «Протеатр» позиционируют свою деятельность, как реабилитационную. Это свидетельство того, что руководители театров пока еще не осознают  инновационности и ценности особого творчества.

Трудности становления субкультуры

Особый театр — развивающийся феномен. Он является частью становящейся субкультуры людей с особенностями развития. В настоящее время, можно говорить о развитых субкультурах людей с нарушением зрения и слуха. Для остальных категорий      людей с особенностями развития пока еще даже не видится актуальным вопрос оформления собственной субкультуры. Фестиваль «Протеатр» помогает увидеть различные стадии процесса вызревания субкультуры: от стадии бессознательного (как для доминирующей, так и для зреющей культур) охранения и пестования, до стадии зрелого сотрудничества.

Режиссер особого театра — кто он?

Процесс становления субкультуры невозможен без поддержки представителей доминирующей культуры. То есть тех людей — родителей, специалистов, знакомых и близких —  кого можно было бы назвать посредниками, медиаторами. Эти люди вносят свои коррективы, свою трактовку в процесс становления субкультуры. От широты границ их сознания, от ценностей которые они защищают, от смыслов которые транслируют зависит успешность становления субкультуры особых людей. На примере особого театра это очень наглядно. Названия театров: солнышко, лучик, искорка, росток, ромашка — своего рода заклинание к росту. Стимул, дорога — мы движемся. Феникс, синяя птица, золотая рыбка — сказочные помощники. Надежда, вера и свет, ковчег — мировоззренческие знаки. Названия во многом отражают представление о собственной деятельности и ее месте в общекультурном процессе как руководителей, так и участников театрального коллективов. В том смысле, в котором миф определяет границы и структуру мира, можно и в данном случае говорить о ситуации близкой к мифотворчеству.

Фестиваль дает прекрасную возможность проследить развитие различных театральных форм. Как правило, руководители выбирают тот стиль, которым владеют, независимо оттого, с какими категориями людей с особенностями развития работают.

Многие «особые театральные коллективы», созданные и управляемые родителями или женщинами — воспитателями имеют общие изобразительные тенденции. Часто произведения, создаваемые такими коллективами декларируют, что дети с особенностями развития — такие же дети, как и… Но в этой декларации есть и скрытая сторона. Родители утверждают, что — они такие же родители, как и… То есть, они относятся к своим детям ничуть не хуже, а даже и лучше, так как их дети особенные и их труднее любить, воспитывать и т. д. Правда, это уже ловушка — доказательство того, что они не хуже, а лучше через то, что они другие. А часто речь при этом идет, что они — такие же. Конечно, эта позиция необходима родителям «особых детей», так как они сами часто попадают в ситуацию уничижения и дискриминации. Но, если мы говорим о театре, то в данном случае мы имеем манифест родителей, в котором дети играют самих себя, но ради утверждения родительской правды. При этом дети часто не имеют такой психологической нагруженности, о которой заявляют родители. Основная идея — «вот наши особенные дети». Жанр может быть любой, так как в данном случае он не принципиален. Возможно, по смыслу, наиболее точно его можно определить, как дефиле.

 Ряд организаций, имеющих в своей основе мировоззренческие (религиозные) принципы, представляют человека с особенностями развития как «посланника небес». Люди, работающие там, чутко угадывают его неотмирность и в своем личном религиозном поиске стремятся к этой неотмирности. Призывая любить человека с особенностями развития, они отводят ему место «чада Божия». Любить его надо бескорыстно только за то, что он есть. В каком-то смысле, такая позиция поддерживает именно исключительность этих людей, что позволяет, с одной стороны, выгораживать границу субкультуры, а, с другой — сужает возможности взаимодействия. Естественно, театральный жанр в данном случае тяготеет к мистерии (или мировоззренческому памфлету — подобрать адекватный термин).

Естественно, многие особые театры возникают в недрах специальных учебных заведений. Руководители их — педагоги преследуют определенные воспитательные и образовательные цели. Тогда театр, который они выбирают, близок к моралитэ, аллегории, в каком-то смысле басне.  Это театральная форма, построенная ради морального наущения, и, с одной стороны, она должна бы учить того, кто смотрит, но парадокс в том, что, с другой стороны,  она же наставляет и того, кто играет. Эту театральную форму можно обозначить, как школьный театр. Цели и задачи такого театра — воспитание и образование ребенка с особенностями развития. Так как реализация этих целей и задач происходит во время обучающего процесса, то само театральное произведение необходимо включает отчет о проделанной работе. Часто к этому жанру примыкает жанр капустника или КВэНа. Подвижная форма. Она важна с точки зрения оформления определенной стадии развития ее участников. Режиссер здесь не так важен. Скорее актеры, чему-то научившись, пробуют свои силы (Реагируем на то, что переживаем), исследуя свою идентичность. Это своего рода социальная форма рефлексии, часто в плане антигероя.

Часто человек живет только теми моментами жизни, где у него наступал пик преодоления (например: война, природные катаклизмы и под.). Иногда человек специально ищет этой жизни, ситуации на лезвии бритвы (своего рода, подростковый синдром). Эти моменты как яркие вспышки жизни, именно ее витальности остаются как сверхзначимые и ценные в силу того, что человек ощутил предел своих возможностей, дошел до черты, но остался по эту сторону, т. е. победил смерть. Люди, имеющие нарушения опорно-двигательного аппарата очень часто живут на пределе своих физических возможностей. Их тело во многом сковано, мертво и его необходимо чем-то прогревать, преодолевать. Кажется, что преодолеть можно чувством, эмоцией, но в наш век доминирует разум. А поскольку именно разум — это то, что является действенным и востребованным у этих людей, то они начинают долгую и безрезультатную борьбу разума за чувства, но против тела. Музыкально-поэтическая композиция — пропаганда, декларация каких-то истин коллектива людей, имеющих нарушения опорно-двигательного аппарата. Часто этот коллектив состоит из очень деятельных, социально активных людей, борющихся за правду и имеющих определенные способности к стихосложению.

Если за дело берется театральный режиссер, воспитанный русской театральной школой, то и репертуар будет продиктован ей же, и постановка будет тяготеть к самодеятельному театру, эталоном которого является, так называемый, профессиональный театр. В данном случае либо особенности развития будут тщательным образом маскироваться, либо использоваться в качестве специфической театральной фактуры, близкой гротеску.

Трудности организационные

Мы прекрасно понимаем, какие трудности приходится преодолевать театральным коллективам. Общую картину основных проблем «особого театра» можно представить следующим образом: отсутствие социального и юридического статуса, финансирования, собственного помещения и театрального реквизита, квалифицированного персонала, специальных методических разработок, информационной поддержки и творческих связей с другими коллективами.

Небезынтересно отметить, что среди трудностей, о которых сообщают сами театры, почти никогда не отмечаются трудности смыслового, содержательного, профессионального планов. Скорее всего, данная ситуация свидетельствует  о незрелости феномена.

В современной социокультурной действительности пока еще не существует определенного места феномену особого театра, оно только ищется. Несмотря на трудности, движение «особых театров» растет, развивается, приобретает опыт, находит свой стиль и своего зрителя, становится неотъемлемой частью общего культурного процесса.

 

 

Мифологизация образа инвалида в представлении будущих специальных психологов[9]

Анна Щербакова

 

Благополучное развитие ребенка возможно только в случаях равновесия между внутренними и внешними условиями формирования организма. Нарушения развития, связанные с органическим поражением центральной нервной системы, могут быть вызваны различными причинами. Хромосомные нарушения (аберрации) приводят к умственной отсталости ребенка, нарушениям слуха, зрения, речи, опорно-двигательного аппарата и т. д. По современным  данным, на 1000 новорожденных приходится 5–7 детей с хромосомными аномалиями. Вызвать отклонения в развитии ребенка могут различные патологические факторы, действующие во внутриутробном периоде: хронические заболевания родителей; злоупотребление родителей алкоголем, наркотиками, курением; физические и психические травмы женщины в период беременности; инфекционные, вирусные заболевания, токсоплазмоз; конфликт по резус-фактору; нефропатия — недостаточность деятельности почек; токсикозы беременных и интоксикации (отравления); внешнесредовые факторы — неблагоприятная экологическая ситуация, профессиональные вредности у родителей до рождения ребенка и многое другое. К неблагоприятным факторам относится также патология родов: стремительные, затяжные роды, роды со стимуляцией, использование щипцов, обвитие ребенка пуповиной, что приводит к рождению в асфиксии, неквалифицированное оказание акушерской помощи и т. п. Во всем мире роды протекают без осложнений всего в 20–30% случаев. Вероятность возникновения отклонений в развитии повышается у недоношенных детей, родившихся раньше срока или с малым весом. Нарушения развития ребенка могут быть вызваны и различными прижизненными факторами: нейроинфекциями, инфекционными болезнями, черепно-мозговыми травмами, сотрясениями головного мозга, контузиями и т. д.

Органическое поражение центральной нервной системы, являясь первичным биологическим дефектом, оказывает негативное влияние на развитие интеллекта, познавательной деятельности, обусловливает нарушения саморегуляции, искажает формирование характера, систем межличностных отношений и социальных связей. Таким образом, вторичные нарушения, обусловленные дефектом биологической природы,  приводят к социальным последствиям —  «социальному вывиху». «Социальный вывих», по Л. С. Выготскому, — это неспособность индивидуума выполнять в обществе социальные роли, посильные для здоровых людей [32].

Смысловые оттенки термина «идиот» не просто указывают на человека, которому недостает понимания, но и означают, что такой человек был отделен от других, так как был не в состоянии участвовать в общении. Таким образом, уже этот древнегреческий термин отражал социальное значение человеческих недостатков. С античных времен люди, прозванные «идиотами», презирались, преследовались и даже умерщвлялись (Барр, 1904). Еще Кальвин и Лютер считали, что такие люди были в детстве подменены чертом, и советовали их убивать (Хаффтер, 1968). Считалось, что идиотизм детей был наказанием за грехи родителей. Однако сведения, касающиеся положения людей с особыми нуждами до XIX  века, разнородны и запутаны (Райан и Томас, 1987).

Услуги специалистов для людей с особыми нуждами, возникшие в последние два столетия, приняли институциональную форму. Причины, которые привели к росту социальных институтов для людей с особыми нуждами, не могут быть поняты однозначно. Один концептуальный подход и конкретные техники определялись верой в возможности инвалидов и целью научить их жить в обществе (Лазерсон, 1975). Другой подход смещал акцент с защиты людей с умственными недостатками на защиту общества от таких людей. Несмотря на тот факт, что благотворительная деятельность многих ранних общественных институтов подсказывалась христианскими принципами, господствующая точка зрения объясняла поведение умственно отсталых людей регрессом, вызванным аморальным поведением родителей (Райан и Томас, 1987). Вопрос об умственной неполноценности как форме умственной дегенерации уже был поставлен на обсуждение в массовой культуре. Термин «моральный имбецил» (Барр, 1904) относили к людям, умственные способности которых характеризовались очень неопределенно: «от низкой степени:…со звериным темпераментом до высокой степени:…со злым гением» (Барр, 1904, с. 90). До конца XIX века применение чрезмерно упрощенных теорий о наследственности подкрепляло опасения, что умственно отсталые люди демонстрировали возврат к более примитивным стадиям человеческого общества. Иллюстрацией этих поверий служило прозвание людей с синдромом Дауна «монголами». Это происходило оттого, что их отличительные черты, по мнению окружающих, демонстрировали регрессию к монголоидной расе. Прогнозы евгеники привели к страху, что люди с небольшими умственными отклонениями разрушат структуру общества, так как они считались наиболее отсталыми в моральном плане. Вот как пишет Барр о докторе, стоящем во главе большой психиатрической больницы: «На важности распознавания моральных имбецилов (людей с небольшими умственными отклонениями) и абсолютной необходимости их пожизненной опеки, защиты против соблазнов и всех ужасов криминальных процедур очень долго и упорно настаивал доктор Керлин во имя науки, социологии, политической экономии, во имя защиты домов граждан и всего того, что высоко ценится человечеством» (Барр, 1904, с. 68).

Как комментирует Барр, «общество требует и нуждается в защите в первую очередь, от обузы в лице необучаемого идиота как в домах граждан, так и в специальных школах, а также в школах для других видов дефективных, то есть для слепых, глухих и немых; во-вторых, от невыгодных результатов смешения в школах нормальных и умственно отсталых детей; в-третьих, от вреда, который может нанести неопекаемый имбецил, неважно, обученный или нет; еще от трагедий, которые неминуемо совершаются моральными имбецилами; и самое главное — от роста зла, неизбежного без должного контроля» (Барр, 1904, с. 89).

Трудно привести более развернутое обоснование необходимости сегрегации умственно отсталых инвалидов. Вплоть до 70-х годов ХХ века образовательная, культурная, социальная изоляция этой категории людей была привычным положением вещей.

Как следствие осмысления человечеством причин и последствий второй мировой войны (Н. Н. Малофеев) приходит новая идея единого общества. В Западной Европе в ситуации бурного экономического роста, развития демократии и либерально-демократических настроений, проведения активной антидискриминационной  государственной политики закладываются основы формирования новой культурной нормы — уважения к различиям между людьми. В России же возникновение этой тенденции совпадает с распадом СССР и кардинальным изменением устройства государства. Объявив себя демократическим государством, РФ в 1991 г. ратифицировала конвенции ООН «О правах ребенка», «О правах инвалидов», «О правах умственно отсталых лиц».

Изменение подходов от изоляции к интеграции инвалидов в общество создает условия для предотвращения «социального вывиха». С другой стороны, освоение социума умственно отсталым без помощи специалистов будет малоэффективным. Коррекционная работа, являющаяся частью интеграционного процесса, должна носить комплексный характер, включающий меры по коррекции дефекта, личностных структур, развитию социальных связей. В то же время, как указывает М. М. Кабанов [70, 12], апелляция к личности больного является наиболее известным и признанным принципом коррекционной работы. Сущность его состоит в создании такой ситуации, при которой инвалид имеет возможность устанавливать неформальные контакты с другими инвалидами и общаться со здоровыми людьми. Неформальные контакты должны быть положительно эмоционально окрашены как для самих инвалидов, так и для их здоровых партнеров. Очевидно, что успешность такой работы во многом определяется отношением к умственно отсталым инвалидам со стороны специалистов. Ведь работнику очень важно представлять, с чем именно он имеет дело — свойства, качества, особенности объекта работы. Иначе работа будет малорезультативна, усилия будут направлены мимо цели. Безусловно, такое представление, знание приходят с опытом. С другой стороны, практика показывает, что многие из давно работающих специалистов не могут дать целостную характеристику своим умственно отсталым клиентам (пациентам, ученикам), не видят их потенциальных возможностей, затрудняются сформулировать цель и перспективы своей деятельности. Мы считаем, что помимо передачи знаний и умений по избранной специальности, задачей профессионального образования является формирование продуктивного отношения специалиста к умственно отсталому клиенту. Первым шагом на этом пути должно стать выяснение, так сказать, «нулевого уровня», а именно, какова характеристика образа инвалида в представлении студентов, только начавших получать профессию. В нашем случае это профессия специального психолога.

Студенты сами отмечают проблему составления представления о будущем «объекте работы»: «Конечно, есть книги, в которых даны характеристики (описания) людей с различными диагнозами. Но, как правило, они не отражают реальной ситуации, в них содержатся … данные, вроде «объем памяти снижен».

В своей преподавательской работе, желая найти способы помочь студентам представить образ умственно отсталого человека, я обратилась к киноискусству. Одним из самых ярких произведений на эту тему, созданным в последнее время, на мой взгляд, является художественный фильм «День восьмой», посвященный истории жизни человека с синдромом Дауна. Беседы после просмотра фильма свидетельствовали о ярких впечатлениях студентов, глубоких размышлениях по поводу увиденного. Желая закрепить этот результат, я стала предлагать студентам писать письменные отзывы.

Анализ содержания отзывов, реконструкция по ним образа умственно отсталого инвалида, сложившегося у молодых людей, привели меня к неожиданному выводу. Отзывы, получаемые от студентов второго курса на протяжении нескольких лет, свидетельствуют о том, что большинство авторов материалы фильма используют как основу для проецирования уже имеющихся у них представлений. При этом герой фильма получает черты мифологического героя, т. е., налицо, по моему мнению, мифологизация образа инвалида. Важно, что мнения студентов зачастую противоречат событийному содержанию фильма, только что просмотренного ими. Таким образом, события фильма являются не материалом для размышлений, а поводом для высказывания. За небольшими исключениями студенты заключили, что основной проблемой, которой посвящен фильм, является отрицание со стороны общества возможности нормальной жизни для таких людей как Жорж (главный герой с синдромом Дауна). Общество лишает их права любить, жить в семье и вести достойный образ жизни: «Фильм “Восьмой день” — протест против нашего невежества, ханжества и жестокости. Против нашего предпочтения не заметить, а не помочь, против безразличия».

В фильме есть эпизод в обувном магазине, когда герой требует отдать ему понравившиеся ботинки, крича и рыча. Автор одного из отзывов, рассуждая о том, что общество (в лице продавщицы) отказывается принять инвалида, пишет: «А он просто ведет себя естественно. В эпизоде, где Жорж заходит в обувной магазин, многие осудят его поведение, припишут к одному из проявлений болезни, но на самом-то деле нет ничего предосудительного в том, что человеку захотелось ботинки, это абсолютно искреннее желание». В связи с этим же эпизодом интересно привести другое суждение: «Жорж открыт миру, ему чужды социальные нормы и правила, он не понимает, что значат деньги и насколько большую роль они играют в устройстве жизни. Со временем Жорж понимает, что  в этом мире, полном правил и установок, ему нет места». Нужно отметить, что в отзывах многих студентов содержится пренебрежительная, а иногда и однозначно негативная оценка норм, «правил и установок»: «…Анри был рабом норм и правил, начиная с того, что вставал каждый день в одно и тоже время, под звуки одного и того же радио и заканчивал день, следуя неизменному расписанию». В этом контексте Жорж воспринимается как свободное «дитя природы», нетронутое цивилизацией, которая выступает (прямо по Ж.-Ж. Руссо) губительной для всего естественного и потому прекрасного: «Этим фильмом, я считаю, режиссер хотел сказать нам, что мы становимся машинами с определенной программой, которые перестают видеть мир вокруг себя, выражать свои эмоции, что мы отдаляемся от природы. А Жоржа он представляет единым с природой, “нетронутой  цивилизацией”».

 Вообще противопоставление «мы и они» (т. е. люди с нарушениями развития) характерно для многих студенческих отзывов. «Фильм дает возможность взглянуть на себя, чтобы понять, что то, что нам дано с рождения (любовь, заботу и т. д.) мы с взрослением утрачиваем, не бережем, а люди с аномалиями это не утрачивают»; «Этот фильм очень трогательно показывает различия мира обычных людей и мира людей со специальными потребностями.  И оказывается,  что наш мир не лучше, их жизнь гораздо богаче, ярче нашей. Мы ограничиваем себя сами столькими запретами, сами мешаем себе жить,  любить,  радоваться,  дарить счастье другим»; «Люди боятся всего нового,  непонятного.  Они жестоки и ограничены в своем консерватизме и не стремятся лучше разъяснить для себя ту или иную проблему. Ведь если поглубже  и  повнимательнее взглянуть на мир, откроется столько прекрасного. Это так просто...  и почти невозможно для нас, нормальных людей»; «Также фильм показывает, что Жорж и такие как он, на самом деле гораздо более человечен, нежели «нормальные» люди». В одном из отзывов Жорж выступает «как символ неземной доброты и искренности». Таким образом, приобретя черты героя — посланца иных миров, Жорж необходимо должен проявить соответствующие качества, помогая землянам справляться с земными проблемами. И действительно, в работах студентов мы встречаемся с такой трактовкой образа инвалида: «именно Жорж, даун, изгой общества, помогает Анри обрести внутреннюю гармонию, открывает и делится с ним своим внутренним миром, таким прекрасным. Именно поэтому в конце фильма Анри говорит, что на восьмой день мироздания Бог создал Жоржа как еще одно чудо, чудо, которое дало пребывающему в душевном мраке человеку второе рождение». «Жорж учит Анри видеть прекрасное в природе и радоваться простым вещам. Он дарит другу несколько потрясающих моментов, помогает в трудной ситуации, направляет его».

Создается впечатление, что часть студентов, дающих такую характеристику образа Жоржа, готовы ради сохранения его целостности пренебречь реальным содержанием фильма. Например, авторы таких отзывов никак не рассматривают эпизод, в котором Жорж, невольно спровоцировав конфликт между его новым другом, Анри, и водителем грузовика, не только оставляет Анри без помощи, но и лишает того возможности скрыться от избиения, заблокировав окна и двери автомобиля.

Неизбежное столкновение героя с миром «обычных людей» приводит к конфликту, исход которого авторы подавляющего большинства отзывов считают предопределенным: «…таким людям как Жорж, не выжить в данном мире, да и не место им здесь, ведь они едины с природой, а природу постепенно поглощает город, рано или поздно поглотит и их, так что такой чистой, такой нетронутой душе не место в этом грязном, шумном мире»; «Основная проблема фильма заключается в том, что общество отрицает возможность нормальной жизни рядом с такими людьми, как Жорж. Оно лишает их права любить, жить в семье и вести достойный образ жизни»; «Мы не готовы принять в общество людей с альтернативным развитием, так не похожих на нас. Мы лишены тех чувств, которые так им необходимы, чтобы почувствовать себя нужным  в этом мире; лишены той теплоты, той любви, которыми полон их душевный мир. Мы забываем, что эти “люди” тоже люди»; «Жорж  радуется, наблюдая, как ползает божья коровка, щурясь от яркого солнечного света, прислоняясь к шершавой коре деревьев, проводя рукой по свежесрезанной траве. Он черпает в этом силы и душевное тепло, которые так необходимы ему при  столкновении с миром беспощадных в своей бесчувственности людей. Этот мир не хочет принять Жоржа, он отталкивает и презирает его. Миру людей не нужен Жорж».

Такое столкновение героя с миром делает неизбежным его уход. Анализируя финал фильма, в котором Жорж падает с крыши высокоэтажного здания, студенты трактуют его как результат свободного выбора героя: «Сделав счастливым Анри, он чувствует, что ему больше нечего делать в этом мире, который не принимает его, и отправляется туда, где для него есть место». Всего несколько отзывов связывают этот финал со специфическими особенностями психики и поведения человека с синдромом Дауна. В основном, студенты говорят о нежелании Жоржа находиться там, где для него нет места: «Со временем Жорж понимает, что  в этом мире, полном правил и установок, ему нет места. Несмотря на заботу со стороны Анри, он чувствует себя лишним. Отчаяние и разочарование подвигают его на страшный поступок. Расставаясь с жизнью, он счастлив, продолжает радоваться окружающему миру: солнцу, ветру, ощущению полета…»; «…он не может больше жить в этом жестоком мире, где у него отняли любовь, где ему нет места, и уходит в свой мир. Он спрыгнул с крыши высокого здания. Но это было не падение вниз, это был полет наверх, где его ждали любящие души»; «Жорж понимает, что он не такой как все, но он не может быть другим. Конец трагичен. Не сумев адаптироваться в мире нормальных людей и смириться со своей судьбой, Жорж уходит в мир своих грез, к единственному дорогому человеку на свете — к маме»; «именно чувство собственной ненужности и желание прийти к маме — туда, где он нужен, — толкает Жоржа в конце фильма на суицид».

Желание сохранить «идеальный образ» инвалида так велико, что в одной из работ мы читаем: «Что касается отношения к фильму, то мне он не очень понравился. Слишком ярко показана личность человека с синдромом Дауна. Это немного пугает, настораживает и даже иногда отвращает. Это приводит к тому, что простой человек, видя и плохие стороны таких людей, не захочет с ними столкнуться».

Приведенные примеры высказываний характерны для большинства студенческих работ. Но было бы несправедливым не отметить и другие подходы. Определенная часть авторов пытается дать анализ фильма с точки зрения будущего специалиста: «Ведь Жорж, по сути, ребенок, ни к чему на самом деле глубоко не привязан, не знает ответственности…Он привык к безоговорочной  любви матери, которая давала ему все и ничего не требовала, и считала, что все люди будут также к нему относиться, … что ему все простят»; «в силу своего интеллектуального недоразвития он не дает [себе] отчета в своих действиях, проявляет аффективные реакции, не задумывается о сложностях, правилах, которым нужно следовать, чтобы жить в социуме»; «Жорж открыт миру, у него есть подружка, его любят другие жители интерната. Вместе с тем он, безусловно, не может жить в социуме, так как не обучен этому… Жорж проявляет свою неприспособленность к жизни, он пугает людей, не учится на “ошибках”... Интересно, что Жорж уходит от всего страшного, он просто игнорирует, то чего он боится, например, драки или смерти матери. Кстати, что касается матери, то можно предположить наличие гиперопеки в детстве с ее стороны, именно поэтому переезд в интернат столь болезнен для Жоржа».

Лишь один из полученных нами отзывов посвящен проблеме взаимодействия социума с инвалидом с точки зрения интересов «здорового большинства»: «Общество сейчас ударилось в такую крайность: инвалиды признаются в своем качестве и с вытекающими из этого положения последствиями, но с трудом осознается то, что они могут быть и реально опасны для общества. Также мы не должны забывать и о праве здоровых людей на защиту от неадекватного поведения инвалидов. Ведь Жорж ставил в ложное положение (и временами очень опасное) людей, которые не могли, не знали как выйти из него. Если мы говорим о равенстве, то не надо дискриминировать и здоровых. Иными словами, я призываю к трезвому, прагматичному подходу, в который может и должно быть органично вплетено сострадание и милосердие, без излишней нервозности и болезненной душевности.

Еще один важный аспект: здоровые люди при общении с человеком с Даун-синдромом должны быть готовы к собственным негативным эмоциям по отношению к нему. Этого не надо бояться, но надо осознавать, не создавая внутренних конфликтов.

Надо учиться смотреть в глаза реальности, чтобы реальность не взяла нас за глотку, ибо проблема инвалидов слишком серьезна, чтобы относиться к ней с позиции инфантильного милосердия».

Проведенный нами анализ представлений будущих специалистов об образе инвалида является предварительным и не охватывает всех содержательных  аспектов, которые заложены в отзывах студентов о просмотренном фильме. Тем не менее, рассмотренные нами высказывания свидетельствуют, что молодые люди в большинстве своем пока не готовы строить этот образ, исходя из реальных характеристик, которых достаточно даже в художественном произведении. Более того, студенты готовы не заметить («отменить») эпизоды, содержание которых может разрушить складывающийся в их представлении мифологизированный образ человека с синдромом Дауна. Определение истоков такой мифологизации — дальнейшая задача. Но сейчас хочется заострить внимание на повторяющуюся во многих работах мысль: «Мы не такие, как они». То, что сравнение не в пользу «нормальных» людей («его открытая душа, полная желания обнять весь мир, намного прекрасней, чем у окружающих его людей»), только усиливает общее впечатление от прочитанных работ: инвалид — другой, иной, чужой. Стать другим — «ненормальным» — очень страшно. «Нам проще делать вид, что мы не участвуем в жизни людей с ограниченными возможностями, облегченно вздохнуть, когда рождаются здоровые дети, считая, что эта проблема уже никогда не будет нашей, что этот кошмар прошел стороной». В этом контексте преувеличенная комплиментарность по отношению к инвалиду, уничижение «обычного» человека могут быть прочитаны как попытка извиниться за нежелание признать «другого» своим собратом.

 

 

 

 

СУБКУЛЬТУРЫ ЛЮДЕЙ С ОСОБЕННОСТЯМИ РАЗВИТИЯ[10]

 

 

Наталия Попова

 

В словаре «Культурология. ХХ век» субкультура определяется как «целостное образование внутри господствующей культуры, отличающееся собственным ценностным строем, обычаями, нормами». Автор статьи (П.С.Гуревич) противопоставляет субкультуру контркультуре, которой присуще стремление вытеснить доминирующую культуру. Субкультуры «в известной мере, автономны, закрыты и не претендуют на то, чтобы заместить собой господствующую культуру, вытеснить ее как данность». Это противопоставление предусматривает  различные (для субкультуры и контркультуры) механизмы социокультурной динамики. С субкультурами связывается характеристика «ментальности как специфической настроенности определенных групп». Термин «субкультура» обозначает известную степень замкнутости группы, обособленность ее норм и обычаев от доминирующей культуры (напр., свой кодекс поведения цыгане не распространяют на окружающее их население). По мнению автора, это культурное обособление является реакцией на чрезмерную унифицирующую активность господствующей культуры в отношении жизненных ценностей и норм разных слоев и групп общества. «Субкультурные тенденции в обществе во многом вызваны к жизни стремлением официальной культуры заполнить собой все поры социального организма». «Субкультуры обладают стойкостью», хотя она оказывается относительной, поскольку эти образования могут исчезать, не затрагивая господствующую культуру.

Эта краткая справка показывает, что отношение субкультуры к доминирующей культуре действительно можно соотнести с отношением подуровня к уровню или подвида к виду. Субкультура также позволяет характеризовать многообразие и неоднородность имеющегося  целого и  возможную динамику внутри него. Однако подуровни показывают реальное строение уровня — более общей системы, подвиды — географическую или экологическую соотнесенность конкретных популяций вида; между ними нет противопоставления по понятию. В то же время  субкультура в известной степени выполняет функцию противостояния господствующей культуре (но не вытеснения ее в отличие от контркультуры) — по крайней мере, функцию защиты от ее чрезмерных притязаний на достижение культурной однородности.

Субкультура вычленена из культуры как нечто заметное, различимое в ней. Примером тому может служить субкультура инвалидов, представители которой  имеют ряд признаков, по которым объективно выделяются из культуры (слепота, глухота и т. д.). При этом для представителей субкультуры характерны иные ощущения природы, времени, пространства, способы взаимодействия друг с другом, некоторым из них присущ иной тип осознания причинно-следственных связей (вплоть до отсутствия этих связей). На основании этих особенностей в субкультуре могут складываться (возникать) институты собственной рефлексии: язык, театр и т. д.

 Нам (представителям доминирующей культуры)  становится очевидной уникальность субкультур неслышащих, невидящих. Осознав свою уникальность, члены данных субкультур сами настаивают на своей субкультурности. Мы уже понимаем, что неслышащие телесно одарены,  что театр мимики и жеста — это форма их выражения. Действительно, жестовый язык выделил и развил у них уникальные особенности, позволяющие говорить об их субкультуре. У невидящих есть особая чувствительность кончиков пальцев (не случайно у них возникла азбука Брайля). В Польше только невидящие бесплатно обучаются массажу, а другие категории людей, как профессионально менее пригодные, обучаются массажу платно. У слепых есть и другие удивительные особенности, например, слух и голос. В России музыкальное попрошайничество всегда было разрешено именно слепым. В наше время слепые в метро — это отчаянная попытка найти свое место в культуре, поиск выражения своих возможностей.

Однако, говоря о субкультуре, в том числе об инвалидной субкультуре, важно не перегружать этот разговор претензиями к ней самой. Прежде всего, деление на субкультуры помогает видеть разнообразие и динамику в культуре. Сами субкультуры и их культурный смысл открываются исследовательскому взору только тогда, когда он ориентирован на то, чтобы видеть в культуре подвижность и различия. С этой точки зрения, чрезмерное подчеркивание суверенности, замкнутости, обособленности субкультур может помешать увидеть «слабые», неясно проявленные субкультуры, почти неразличимые в культурном целом и потому неспособные выполнять своей защитной функции, которая справедливо приписывается этому типу образования и в чем можно видеть один из существенных смыслов самого явления субкультурности. А он может заключаться в том, чтобы хранить многообразие культурных порядков, сохранять богатый спектр возможных путей интеграции в культурное единство. В этом случае наша перспектива — это интеграция, а не прямолинейная ассимиляция, склонная оставлять за бортом «неспособных».

Термин «интеграция» используется в специальной литературе — кросскультурной, этнической психологии. Это принцип совместимости, когда разные группы сохраняют свои исходно присущие им культурные особенности и объединяются в единое общество, взаимодействуя при этом на равноправных основаниях [5]. Хочется подчеркнуть, что интеграция — это процесс, в котором стороны взаимодействуют как партнеры, за ними признается право на культурные особенности, и со стороны этих партнеров ищутся и находятся общие для всех сторон диалога основания.

А на практике это происходит иначе: более слабая культурная группа поглощается доминирующей культурой. Этот процесс корректнее называть ассимиляцией. Хорошо, когда он происходит при сознательном участии человека, то есть когда человек сам осознает особенности своей культуры, признает их непригодными в новой культурной ситуации и предпочитает формы другой культуры.

Сегодня мы становимся свидетелями любопытной ситуации: мы декларируем интеграцию, живем так, как будто этот процесс уже идет, а на самом деле даже не делаем первого шага по направлению к нему. Скорее всего, потому, что этот шаг требует от нас изменения наших представлений, образа жизни и т. д.

Для развития процесса интеграции необходимо, как минимум,  признание ценности культурных особенностей, потенциальной субкультурности — например, различных групп инвалидов. Понимание этой проблемы означает признание тайны другого человека, готовность к постоянному риску, открытость другому опыту. Когда-то глухой и слепой ребенок не был принят обществом. Сейчас такая же ситуация дискриминации наблюдается по отношению к умственно отсталому ребенку. Очень часто — даже со стороны специалистов, которые, казалось бы, должны знать не только недостатки, но и особенности таких детей (которые в определенных ситуациях могут быть также и преимуществами). В специальной литературе  часто можно встретить замечания, что эти дети слабо рефлексивны, поскольку они не реагируют на неуспех и т. д. Скорее всего, это свидетельствует не столько о проблемах ребенка, сколько о  сложностях традиционно ориентированного педагога.

В работе с такими детьми возникает ситуация непосредственного проживания, опыта «здесь и теперь» — ситуация,  о которой мы любим говорить, но не жить в ней. Она сложна скорее для педагога, нежели для умственно отсталого ребенка. Дело в том, что даже если педагог предполагает наличие более или менее сохранной эмоциональной жизни у ребенка, он пытается говорить об эмоции словами обычного современного человека. Но мы, к сожалению, потеряли особый язык выражения чувств. Работать с аффектом современному человеку, как правило, очень сложно. Он избегает аффективных состояний как состояний пограничных. Мы не живем такими чувствами, которые могли бы увлечь ребенка, сделать ему что-то понятным. Это мы не можем найти тот язык, который этот ребенок услышит.

 Часто субкультура хрупка и нестойка. Заключенной в ней «энергетики» достаточно лишь для того, чтобы как-то выделиться в составе господствующей культуры, приобрести в ней различимость. Субкультуру нельзя представить без доминирующей культуры, к которой она тяготеет. Поэтому ей органически присуща и неустойчивость. Она не имеет полного спектра собственных культурных форм и пользуется для их восполнения формами большой культуры. В силу ее нестойкости в ней постоянно происходит расслоение: часть ее представителей ассимилируется «большой культурой», часть маргинализируется.

Например, дети из интернатов для умственно отсталых постоянно пополняют маргинальный пласт нашего общества. Формы жизни, которые предлагает им современное общество, связанные с ответственностью, с собственным выбором, с собственной позицией — не для них. Ведь им присущ другой тип социальности и отличные от наших формы поддержания целостности. Они теряются, попадают в преступные группы, где существует жесткая иерархия и где они находятся в более или менее понятном для них мире. Но для этих людей возможна альтернатива, если «большое» общество изменит к ним свое отношение.

С другой стороны, субкультура, строя охранительные барьеры, дает возможность своим членам «приостановиться» на пути развития, подождать, затормозить, чтобы ничего не потерять и не потеряться в сложной культурной реальности. В таком случае есть резон в расширительном толковании субкультурности не только как структурного образования, но и как воплощения особой культурной функции, как особого культурного механизма. Упомянутое словарное определение субкультуры имеет в виду главным образом первое значение, но, учитывая культурную функцию субкультуры, важно отметить и второе значение. Субкультура — это определенный культурный механизм, открывающий дорогу (посредством временной задержки и сегрегации ее членов) для возможной интеграции в большую культуру если не субкультуру в целом, то ее носителей, с особенностями пути их развития и ценным для них и для других, культурным багажом.

В этом смысле, ведя речь о таких уязвимых субкультурах, как инвалидная, мы даем им шанс на  признание, начинаем видеть в них партнеров для взаимодействия. В отношении таких категорий инвалидов, как невидящие или неслышащие люди или нуждающиеся для передвижения в колясках, сейчас можно говорить как о складывающихся субкультурах, находящих относительное признание в обществе. Но даже по отношению к умственно несохранным инвалидам категория субкультуры имеет смысл, если мы подчеркиваем второе значение этого феномена как механизма культурной защиты людей с определенными особенностями развития, помогающий  им выжить  в господствующей культуре.

Вопрос о том, почему определенная  категория людей не может войти в современную культуру, — это вопрос, который имеет существенно большее значение для нашего общества, чем может показаться на первый взгляд, и он выходит за пределы проблематики субкультуры инвалидов. Несмотря на проблему интеллектуального развития (а именно такому развитию придается важнейшее значение как критерию включенности в современное общество), для них возможен иной путь развития — эмоциональной сферы, телесной жизни. Но именно в этом современная культура сама испытывает недостаток, который проявляется в ощущении скуки, серости будней, в стремлении к острым ощущениям и т. д. Значительный процент «нормальных» людей, который не меняется на протяжении десятилетий несмотря на увеличение доступности образования, не способен воспользоваться многими «интеллектуальными» благами современной цивилизации, оказываясь на обочине развития производства, экономики, и в определенной мере жизни, которая строится, ориентируясь на эталон здорового, спортивного, сексуаль­ного интеллектуала, способного овладеть информационными технологиями.

Таким образом, отсутствие места для этой группы людей, а не только инвалидов, проявляет реальные, имеющие социальные и культурные последствия проблемы  современного мира: гипертрофию интеллекта, дефицит чувств, пренебрежение полнотой телесного опыта. Возможно, именно они лежат не только в основе тяги к развлечениям, не только в основе вытеснения из сферы сознания смерти и страданий, но и в фундаменте таких страшных явлений современности, как агрессивный фундаментализм, тоталитарные секты, терроризм и т. п.

Когда мы пытаемся, исходя из установки на выявление субкультуры как культурного механизма со своей функцией, посмотреть на разные культурные явления, то у нас встает проблема определения своей позиции, поскольку мы оказываемся в положении дешифровщика, который пробует понять явно не заявленный культурный смысл тех или иных феноменов. Возникает проблема критерия. Можно указать на некоторые из его составляющих. Значимость феномена часто подсказывается самой его явленностью (например, массовостью), или характерностью, или выделенностью, способностью обращать на себя внимание. Важна сходимость «векторов», на которые указывают внешне различные явления. К таким непосредственно заметным явлениям, взывающим к расшифровке, относятся чувство нехватки чего-то, подобно тому, как мы чувствуем голод или жажду, а можем ощущать и желание соленого, сладкого и иных более дифференцированных объектов. В результате осознанной дифференциации культурного дефицита  появляется  возможность ощущения самого себя, культурного опыта   внимания к себе, к нюансам своей жизни. Именно на таком пути самоосознания возможно расширение культурного опыта, включение в него   разных эталонов.

Субкультура оказывается способом описания культуры в логике процесса, если мы соглашаемся расширить само это явление до механизма культурной динамики, выполняющего в нашей культуре важные сберегающие и защитные функции, что, вообще говоря, является собственной функцией культуры как таковой: сохранять культурный опыт в достаточном многообразии, достаточном для ее жизни как некоторой жизнеспособной целостности.

 

Библиография

1.      Агеев В. С. Межгрупповое взаимодействие. М., 1990.

2.      Коул М., Скрибнер С. Культура и мышление. М., 1977.

3.      Коул М. Культурно-историческая психология. М., 1997.

4.      Культурология XX век. // Энциклопедия. Т.1-2. СПб., 1998.

5.      Лебедева Н. М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. М., 1999.

6.      Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000.

7.      Мид М. Культура и мир детства. М., 1988.

8.      Поршнев Б. Ф. Контрсуггестия и история. // История и психология. М., 1971.

9.      Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.

10.  Семенович А. В., Цыганок А. А. Нейропсихологический подход к типологии онтогенеза // Нейропсихология сегодня. М., 1995.

 

 

 

ФИЛОСОФСКО-ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СУБКУЛЬТУРЫ[11]

 

 

Николай Киященко

  

Среди невероятного количества определений культуры, использующихся современным человечеством в повседневной практике, самым устойчивым и распространенным является то, которое вбирает в себя все смыслы латинского слова cultura — возделывание, воспитание, образование, развитие, почитание, лелеяние. По сути своей — это во все эпохи, начиная с естественно-эволюционного появления более 4, 5 млн. лет назад из предгоминида гоминида, создание, творение, бережное хранение и передача всем последующим поколениям людей всего того, что поддерживает, улучшает, облегчает и облагораживает их жизнь. При этом возникшие гораздо позже философия культуры, теория и история культуры, изучая известные современному человечеству явления культуры прошлого и настоящего, не проводит резких границ (М. М. Бахтин говорил, что культура вся в границах) только в том смысле,  какими способами и методами самые разные субъекты культуры, начиная от индивидов, родов тем, племен, этносов, народов и обществ, творят свою и только свою культуру. Такая культура входит в состав того, что в конце Х1Х и начале ХХ веков стало называться арсеналом общечеловеческих ценностей.

Однако внутри культур разных социумов, этносов, народов, государств и обществ всегда существовали и будут существовать впредь границы (иногда довольно резкие) между культурами, творимыми разными как индивидуальными, так и коллективными субъектами: народная, высокая (элитарная), массовая, которые, в свою очередь, делятся еще и на субкультуры, вплоть до субкультуры определенных групп населения: маргиналов, религиозных и прочих сект, или людей с некоторыми физическими и психическими особенностями, особых групп населения, по интересам или по обычаям  и даже обрядам выделяющихся из общих масс того или иного социума.

Нельзя забывать и о вечном противостоянии и разделенности границами культурных явлений, созидаемых коллективными и индивидуальными творцами, в целом социумами и обществами потребителей и пользователей культурными ценностями. Этот извечный парадокс между восторженными и даже равнодушными восприятиями результатов культурной деятельности иногда разделял людей очень резкими культурными границами. Особенно острыми становились границы, когда в тех или иных обществах на первый план выходили идеологические, а не собственно религиозные или художественные критерии. Тут можно напомнить о том, как древнеегипетские жрецы плотными рядами выступили против попыток Эхнатона в ХIV веке до н. э. ввести единобожие вместо многобожия, или как в нашей стране после революции велась борьба против церквей и шире религии вообще. Напомним также резкое противостояние молодежной, в первую очередь студенческой субкультуры в конце 60-х годов ХХ века в европейских странах официальной культуре буржуазного общества.  И это каждый раз представало как противостояние культуры социума и субкультур. В наше время нельзя обойти вниманием противостояния архетипических, мифолого-ритуальных и религиозно-сектантских противостояний в разных современных конфессиях.

Для каждого индивида-творца и социума-творца, как и для всего человечества, все творения чувств, ума и воли человеческой являются значимыми эпизодами, фактами, вехами в истории развития и специфического проявления как отдельных индивидов, так и этносов, народов, ставших не простыми потребителями всего того, что в культуре создано предшествующими поколениями людей, но творцами, созидателями новых культурных ценностей. Именно через творческие дерзания всех поколений и осуществляется процесс культурного развития и пополнения арсенала общечеловеческих ценностей, процесс в перспективе движения ко Всечеловечеству, по В. Соловьеву, именно на культуротворческой основе.

И если это хоть в малейшей степени стало заметным с начала последней трети ХХ века, значит, Культура все в большей мере берет на себя ответственность за будущее всего человечества. Этой своей основной глубинной интенцией Культура противостоит Цивилизации, которая все настойчивее способствует формированию и становлению однополярного мира: самозваное  выделение нескольких стран в «Золотой миллиард», усиливающиеся попытки США навязать миру свою волю в направлении процессов глобализации — это отрытое движение к точкам бифуркации, все более ускоряющее движение к Вселенской катастрофе. Противостоять этому в современных условиях может только культура, в глубинной сути которой всегда открыта для всех стран и народов, которые, так или иначе, втягиваются в культурные коммуникации и обмены. Почвенные, ментальные культуры никогда не подведут  к границе, за которой одни народы, страны провозглашаются  ведущими, а другие оттесняются на обочины исторического процесса.

Культура не противопоставляет, не сталкивает, не разделяет народы и страны, а соединяет, сближает, сплачивает людей, поскольку все они, независимо от степени их одаренности и творческой заряженности, вовлеченности в культурно-коммуникационные процессы пользуются благами культуры, являясь их законными наследниками и продолжателями в творении новых культурных ценностей.

Поэтому именно в самой практике культуры и стремительно развивающихся культурных обменов, в философском понимании из тела культур в начале ХХ1 века вычленилась проблема толерантности, терпимости и взаимопонимания как одна из глобальных проблем современности. Развитие культурных коммуникаций между континентами, странами, народами и отдельными гражданами всех стран Земли формирует мировое культурное пространство, в отличие от глобализационных процессов, которые разводят  континенты и страны по разные стороны «современных  баррикад», за которыми обнаруживаются все более глубокие пропасти разобщенности и противостояний. Нельзя не обратить внимания на тот факт, что  глобальные процессы  в экономике, торговле, политике  чрезвычайно обострили религиозные противостояния в современном мире, хотя сами по себе религии как явления культуры человеческой  не заключают в своей природе конфликтогенных начал.

Следует подчеркнуть разную природу интересов в культуре и цивилизации. Таинственная сила культуры состоит в том, что она, во-первых, всегда воздействует на человека как на целостное существо, то есть на его чувства, ум и волю. Потому интерес, заключенный в фундаменте культуры, всегда жизнестроителен, жизнерадостен, а не разрушителен, а интерес, лежащий в фундаменте цивилизации  — это обязательно материальный интерес, почему он и представляется в основной своей форме разрушительной. Еще Б. Паскаль  утверждал, что личный интерес выше разума, что даже самому справедливому человеку нельзя быть судьей в своем собственном деле. И вся  конфликтная и военная история человечества — самый мощный показатель этого непреложного факта: разумно невозможно объяснить ни одну войну за все время существования человечества.  Во-вторых, культура в ее любых проявлениях воздействует на человека таким образом, что пробуждает в нем такие чувственные, умственные и волевые состояния, которые поднимают его жизненный созидательный тонус,  который порождает эмоциональные состояния в виде переживаний и наслаждений, энергетически заряжающий мозг на творчество и на достижение гармонических взаимодействий с миром. В-третьих, любое творчество как  благотворный для творца и для социума процесс завершается  созданием культурных ценностей, эстетически воздействующих на чувства и сознание всех воспринимающих эти ценности людей.

Исследования, нацеленные на выявление и развитие творческих способностей детей и взрослых с ограниченными врожденными возможностями, проводящиеся в настоящее время практически во всех странах, подтверждают, что все рождающиеся дети, в том числе, и с ограниченными возможностями, наделены от природы природными задатками, на основе которых могут быть сформированы творческие способности, следовательно, и творческое отношение каждого индивида к своей жизни. А последнее непременно выливается в культуротворческую деятельность для Другого, ибо, как говорил М. Бубер, «одно основное слово — это пара Я—Ты. Другое основное слово — пара Я — Оно».

Сложнейшая организация и разделение головного мозга на специализированные функциональные центры в обоих полушариях головного мозга, указывает на наличие между всеми центрами многочисленных взаимосвязей и специальных механизмов компенсации, я бы назвал их механизмами взаимокомпенсации, в случае нарушений в тех или иных функциональных центрах. Самым важным я считаю открытие в середине 70-х годов ХХ века эмоциональных функциональных подкорковых центров в человеческом мозге. Причем, установлено было, что эти эмоциональные функциональные центры являются катализаторами для деятельности коры больших полушарий, то есть чувственной и умственной деятельности человека.

Так что у современного человечества имеются и естественнонаучные и социогуманитарные основания рассматривать абсолютно всех индивидов как обладающих творческими потенциями субъектов. А вот «судьба  этих потенций» — это уже проблема социокультурная. И в первую очередь — это проблема  признания социумом, обществом и государством за каждым членом права быть полноправным и полноценным гражданином. Это право человека на жизнь и творчество независимо от его психического и физического состояния. Никакой социум и никакое государство не имеют права делить людей на категории с разными правами, обязанностями и условиями для творчества, относя инвалидов к людям второго сорта. Человечество, к счастью для него, уже пережило период кастовой структуры общественных организмов возникавшей в процессах цивилизационного развития на разных в том числе и культурных основаниях, чаще всего ритуально-магического или религиозного, а потом и деятельностно-функционального порядка, разделявших людей, грубо говоря, на созидателей и потребителей результатов культурной деятельности, на как бы естественное появление в мир низших и высших по рождению и социальному предназначению.

Думается, не случайно именно в науке как явлении культуры ХХ века, одного из жесточайших периодов с истории человечества, наперекор всему, родилась интенция рассматривать психотерапию как специальную отрасль социально-гуманитарного знания, социальной практики и их философского осмысления. К началу ХХI века психотерапия уже обрела во многих странах социально-правовой статус, определила стандарты образовательной подготовки специалистов в системах специального образования и уже может противостоять широко расплодившимся шарлатанам-знахарям, колдунам, магам, экстрасенсам, астрологам и предсказателям, наживающимся на психотерапевтической необразованности основной массы населения, почти постоянно живущего в стрессовых ситуациях и состояниях. И дело здесь не только в нарастании активности международного терроризма, но и в антижизненной направленности глобализационных процессов в противостоящих в современном мире цивилизациях Запада и Востока. Пока что во взаимодействиях западной и восточной цивилизациях не обнаруживается признаков интеграции, которые уже «работают» во взаимодействиях культур на основе толерантности и взаимного уважения, а не противостояния. Немалое место в процессах противостояния цивилизаций занимает проблема противостояния природе индустриально-технически развитых стран, беспощадно эксплуатирующих природу, руководствуясь лишь принципами прагматизма и утилитарности, а не принципами гармонических взаимодействий с природой и космосом. На этой почве в культуре современного человечества свершилось разделение на страны с традиционными культурами и страны  с передовыми, как им представляется, техникой и технологиями взаимодействия с природой.

Только теперь человечество обратило внимание на то, что именно принцип рационализма, сформулированный Рене Декартом в ХУП веке естественно привел в прагматизму и утилитарности, за которым проросла идея господства человека над природой, отринувшая значение чувственности и эмоциональности в познании и разработке технологий взаимодействия человека с природой. Этим обосновывалась новая стратегия в процессах культурного развития человечества.

Но ведь творческие потенции и творческие порывы человека невозможно представить вне органического переплетения чувств, ума и воли, или вне чувственно-эмоциональных и рационально-интеллектуальных, то есть разумных отношений к миру, формирующих, по Тейяру де Шардену и В. И. Вернадскому культуру ноосферных взаимодействий человека с миром. Киотский меморандум 1992 г. стал первой общечеловеческой попыткой направить в это социокультурное русло все взаимодействия с природой. Однако, США, согласившись с этим меморандумом в 1992 г., в 1998 г. отказались его подписать и продолжают ежегодными выбросами в атмосферу 1450 млн. тонн углекислого газа подталкивать планету Земля ко ВСЕЛЕНСКОЙ КАТАСТРОФЕ.

Теперь вернемся к рассмотрению собственно проблемы творчества как проявления человеческих задатков и дарований, выражающихся в разных степенях и уровнях человеческой созидательной активности, исходя  из которых одних людей можно причислить к гениям, других к талантливым людям, третьих к способным к творчеству в тех видах деятельности и способах жизнедеятельности, которые сопровождают людей в их повседневной жизни. В этих рассуждениях мы будем помнить о том, что творчество по своей устремленности и сути есть эстетическое явление в силу того, что через него человек совершенствует и гармонизирует все свои взаимодействия с миром и гармонизирует в самом себе чувства, ум и волю. В этом отношении следует признать аксиоматичным  следующее заключение: «сколько есть на земле субъектов творчества, столько есть и способов проявления каждым землянином своих собственных творческих сил». Именно в этом смысле мы все постоянно живем в пограничных ситуациях общения со всеми явлениями культуры, общения с Другим и Другими, общения с самим собой, а в целом общения с Миром или с Оно. И чем богаче Мир каждого из живущих на Земле людей, тем плотнее творческий дух на всей нашей маленькой планете и тем больше у нас шансов благополучного выхода из современной почти катастрофической ситуации выживания. Может быть, всем нам в этом поможет и концепция коэволюции человека с Природой и Космосом, предложенная Н. Н. Моисеевым.

Признание  представления о неповторимости и уникальности любого субъекта творчества, по моему убеждению, обязывает все современные органы управления жизнью социумов, этносов, народов, обществ и государств, особенно ООН и всех международных сообществ дорасти до осознания необходимости единого для всей планеты Правого Кодекса о равных правах на творчество всех живущих на Земле людей и права на полное материальное и духовное обеспечение условий для творческих дерзаний и творений. Если правовые акты не выводят на материальное и духовное обеспечение условий для творчества,  это пустые декларации и ничего более. Они оказываются особенно губительными для всех имеющихся на Земле систем воспитания и образования новых поколений творцов культуры, которые, как ныне в России, могут исключить из всей системы подготовки новых поколений россиян к жизни эстетику как самую главную человекоформирующую дисциплину.

К сожалению, в настоящее время в России исключена из системы подготовки педагогов эстетика, и, в значительной степени, этика. Эта сама гуманная и самая творческая на Земле профессия прорастает теперь на эстетически безжизненно иссушенной почве. В современной России субъекты власти не представляют себе, что нравственное и эстетическое воспитание, образование, если хотите, и закалка при введении индивида в мир культуры и цивилизации, то есть в мир категорий и критериев прекрасного и безобразного, возвышенного и низменного, трагического и комического, героического и антигероического, прозаического и поэтического, эстетического и художественного, благодетельного, добродетельного и злодеятельного, дружественного  и враждебного и т. п. открывают перед каждым индивидом пространство-континуум творческих дерзаний и благодетельных деяний. Лишь воспитательная и образовательная практика личностей и социумов предоставляет каждому землянину всю  звуковую, цветовую, пластическую, динамическую, мимическую, жестовую, двигательную и вербальную «палитру мира», в опоре на которую каждый индивид сам находит и вырабатывает свою уникальную и неповторимую «линию жизни».[12]

Ведь в творчестве неповторимо для каждого субъекта творчества открываются новые для него перспективы проявления и испытания собственных чувственных, интеллектуальных и волевых сил и способностей ставить перед собой задачи, собирать в «единый кулак» все свои физические, психические и духовные, моральные и волевые усилия, нацеленные на решение замыслов и задумок, разрешив которые, можно испытать такое удовлетворение и такие радость и наслаждение, которые, как говорили Ромен Роллан и Стефан Цвейг, нельзя испытать ни в каком другом проявлении человеческих сил и человеческого духа. Это состояние необыкновенной радости в процессе творчества поднимает каждого творца на новую ступень его собственного духовного бытия. Например, во время Второго международного фестиваля движения Протеатров, проходившего в Москве в 2004 г., можно было видеть не только прекрасные по движениям, по пластике, по вокалу и вообще по исполнительству спектакли, но и живописные полотна и скульптуры  незрячих (слепых) художников, песни написанные немыми (неслышащими) музыкантами. Совершенно невероятной была реакция практически всех актеров спектакля «Царица ночи», когда жюри объявило о том, что этот спектакль занял на фестивале 1 место. Это не поддается описанию.  Но точно можно быть уверенным, насколько поднялся дух этих творцов.

При этом не имеет значения, что в творчестве детей с «ограниченными возможностями» проявляются архетипические  колористические, двигательно-пластические и танцевальные движения,  «работают» неповторимые для каждого актера мимика и жесты, обнаруживается интонационная выразительность способность собственного голоса и способность извлекать из любых инструментов, даже не всегда обычных музыкальных, гармонизированные звуки и т. п. Поэтому творчество и есть самая действенная социотерапевтическая практика. Развитию этой практики и способствуют многочисленные по всей стране реабилитационные центры, в которых формируется субкультура, пополняющая культурный арсенал общечеловеческих ценностей.

 

Человек с особенностями развития:

к проблеме формирования рефлексии[13]

Алексей Шеманов

 

            Эта статья является реакцией на появление нового термина — «человек с особенностями развития»[14]. Данное выражение еще не устоялось в качестве термина, его значение не вполне определилось. Поэтому я пытаюсь понять, что стоит за этим словосочетанием, какое за ним может мыслиться понимание человека вообще, человека с тем или иным органическим дефектом. Нуждается в осмыслении также тот факт, что термин возникает в определенной культурной ситуации. Иначе говоря, хотелось бы понять, как теперь принято говорить, «мессидж», «послание», которое содержится в термине «человек с особенностями в развитии». Другая задача, которая ставится в данной статье,  заключается в том, что предлагается подход, в рамках которого использование этого термина, на мой взгляд, может стать продуктивным и осмысленным, выйдет за пределы очередного эвфемизма политкорректности.

Вначале попытаемся предварительно вдуматься в смысл этого сравнительно недавнего термина — «человек (ребенок) с особенностями развития». Что он означает? Когда речь идет о детях с отклонениями в развитии, то, естественно, возникает вопрос о норме, отклонение от которой имеет место у данного ребенка[15]. Термин «ребенок с особенностями развития» напрямую не отсылает к понятию нормы, однако говорить о развитии тоже означает рассматривать ряд происходящих изменений, имея в виду определенные стадии, цель и т. п. Ведь по своей логике понятие развития включает в себя представление об этапах и конечном пункте изменений, является телеологическим. По крайней мере в этом смысле понятие развития содержит в себе  представление о норме — как о закономерном ходе и цели изменений. Утверждение же, что возможны особые пути развития, логически означает, что, как минимум, отсутствует его однозначно определенная норма. Для каждого пути развития можно предполагать свои собственные нормы. Но тогда снова возникает вопрос, какое содержание можно вкладывать в понятие «развитие человека». Тем самым понятие «человек с особенностями развития», становясь предметом рефлексии, выводит к проблеме единства человечества и многообразия путей развития самого человека. Действительно, если данное развитие каждый раз является настолько особенным, что речь приходится вести о его собственных нормах, то что же внутренне объединяет разные пути, позволяя назвать их развитием человека? Наконец, в связи с данным понятием возникает вопрос и о том, насколько вообще оправдано адресовать человеку определение «развития», какой смысл оно может нести, кроме неизбежного значения наследника просвещенческой идеологии «прогресса».

На мой взгляд, для того чтобы сориентироваться в вопросах, возникших в связи с этим понятием, надо отдать себе отчет в том, что эта формулировка возникла в определенной исторической и культурной ситуации, которую иногда характеризуют как конец Нового времени или как конец проекта модерна и даже как «поминки по Просвещению». Важно представить, хотя бы схематически, что в данном контексте существенно иметь в виду, когда речь идет о Новом времени или проекте модерна. Новое время начиналось с сознания невозможности более опираться на существующую традицию для достижения всеобщих целей — истинного знания, истинного блага, истинной красоты. Стало необходимо всякий раз заново обосновывать возможность всеобщности каждому самому для себя, но — обосновывать как всеобщее, т. е. для других, причем по замыслу — для всех и навсегда.

Задача обоснования всеобщности усилиями каждого индивида, имея своим истоком древнегреческую философию, была ответом на своеобразную ситуацию в греческой культуре[16], которая, создав полисную государственность, превратила общее (общий интерес, общее понимание, общее решение) в предмет публичного обсуждения, подразумевающего и особое место — агору. Агора явила собой принадлежащее всем и никому в отдельности пространство такого публичного обсуждения. Тем самым возникла необходимость обоснования любого утверждения в качестве выражения именно общего, поскольку само предложение его в пространстве агоры требует его отстаивания перед лицом оспаривающих соперников. Вот эта ситуация необходимости предъявления аргументов в публичном споре и составляет особенность обоснования, характерную для европейской традиции мысли.

Это, конечно, лишь один пример, свидетельствующий о том, что общее становится в этой культуре проблемой, теряет естественность для людей, перестает быть очевидным для них. В период становления греческого полиса аналогичные признаки изменения осознания себя людьми — утраты ими чувства естественной общности — можно заметить не только у античных греков (в связи с этим К. Ясперс говорит об «осевом времени»). В иудейской культуре примерно тот же период ознаменован появлением пророков (Исайи, Иеремии и др.), которые обличают разрыв между внешним благочестием и внутренним, сердечным обращением к Богу. Они еще адресуются к народу как к целостности, так же, как и Сократ обращается к афинянам, но возникает сознание угрозы, нависшей над общностью, она перестает быть самоочевидной и безусловной данностью.

Книга Ф. Жюльена[17] показывает, что общность и общее по-разному становятся проблемой в античной Греции и в древнем Китае (Конфуций). В одном случае, на первое место выходит диалектика как словесное выяснение (узнавание через изображение-показ) сути вещей (которую, в этом смысле, можно достичь посредством слов) по ту сторону видимости (которая поэтому становится символической). В другом случае (Конфуций) — в центре оказывается вопрос о регуляции соответствия поступка и ситуации (образцом-моделью этого соответствия служит Небо), так что задача мысли видится в побуждении к подобному соответствию, а не в выяснении сути вещей с целью их показа.

Эпиграфом Нового времени можно сделать гамлетовское «распалась связь времен». Причем здесь эта констатация оказалась постановкой проблемы, разрешение которой было, как и в Античности, адресовано индивиду. Иными словами, связать распавшееся время становится задачей отдельного человека, но решение должно быть всеобщим, а потому общезначимым. В такой задаче имеется противоречие: индивид — случается, он случаен, как же он может быть основой всеобщности? Если схематизировать ответ Нового времени на это противоречие, отодвинув его многовариантность, то он звучит так. Индивид  является источником всеобщности, поскольку он — носитель «естественного» разума, т. е. разума, единого для всех по природе; человек есть вещь мыслящая, способная познавать физический мир, который тоже есть природный результат действия всеобщих, или разумных законов. (Это совпадение объективной и субъективной всеобщности обосновывается разными мыслителями по-разному: Декарт постулирует совпадение мысленной конструкции и природного устройства, опираясь на то, что Бог не может быть обманщиком; Спиноза выводит тождество порядка и связи идей и вещей из того, что они суть модусы единой субстанции, рассматриваемой с точки зрения ее различных сущностных определений — мышления или протяжения; у Лейбница возможность для разума познавать мир объясняется «предустановленной гармонией» между ними и т. д.).

Однако задача публичного обоснования общего, обоснования возможности для индивида осуществлять общезначимую рефлексию в Новое время, как и в Античности, решается посредством установления институции, которая берет на себя функцию держательницы норм всеобщности, принципов разумения. Эта функция возлагается на науку и обосновывающую ее философию. На той же идее полагания индивида в качестве источника всеобщности с последующей переадресацией этой задачи специальной институции построено и возникающее в Новое время индустриальное общество. Индивид в нем оказывается случаен, но он — представитель класса и как таковой обеспечен местом в системе производства. В этом и заключается его всеобщность, источником которой он становится, занимая то или иное положение в общественном целом, питаемом энергией приобщающегося  к нему человека. Его активность может иметь результатом лишь достижение этого обеспеченного ему места, обусловленного его классовой природой. От индивида зависит лишь, займет он или нет хорошее положение в имеющейся системе: будет ли преуспевающим промышленником или разорится, найдет ли работу или станет безработным. Точно так же обстоит дело и с естественным разумом. У каждого человека имеется способность мыслить, т. е. развивать общие идеи. Идеи, согласно Декарту, врождены каждому мыслящему существу, что как раз и означает способность каждого их развить. Разовьет или нет — это опять вопрос случайных способностей и обстоятельств жизни данного индивида, его личной судьбы, но не состава, не содержания самой идеи.

Особенность нынешней культурной ситуации в том, что нет заданной, наперед определенной всеобщей цели, объединяющей всех идеи. Поэтому само понимание соответствия индивида и его места в миропорядке меняется — это постоянный fitness — стремление соответствовать непрерывно ускользающей, текучей ситуации[18], а не природная норма, природность которой, правда, была лишь выражением заранее определенного места в общественном устройстве. Нет больше заранее определенного места, нет естественного пути, нет единой идеи. Означает ли это, что на первый план выходит его величество Случай, а общение возможно лишь как единичная «языковая игра» в смысле Л. Витгенштейна и всеобщность может быть только результатом соглашения, конвенции? Как в такой ситуации возможна преемственность между поколениями, общение между людьми? Как возможно время (распавшуюся связь которого хотели восстановить) в качестве порядка достижения всеобщности и порядка обстоятельств этого достижения и могут ли они совпасть?

Вот та ситуация, в которой утверждается термин «человек с особенностями развития». Видимо, неслучайно его появлению предшествует распространение употребления слова «культура» во множественном числе. С одной стороны, «человек с особенностями развития» предлагается как замена термина «человек (или ребенок) с отклонениями в развитии», который слишком явно ориентирован на заданную и единую норму развития, но тем самым и заменяющий его выражение, неявно напоминает об инаковости, отличии того, к кому он применяется, от здоровых или нормальных людей (детей). Однако, с другой стороны, его предлагается употреблять именно потому, что в потенции оно универсально, человеком с особенностями развития может быть назван любой: отделяя каждого от всех, термин тем самым всех может и объединить.

Так же обстоят дела и с культурой: когда культур много, когда это универсальная антропологическая характеристика, а не ценностно-иерархическая (культурный/некультурный), тогда мы попадаем в ситуацию, где невозможно сказать бескультурье или варварство. Культура первоначально выдвигается как противовес природе, т. е. тому, что не возделано, не обработано, и варвару, т. е. тому, кто не воспитан (не прошел через систему «пайдейи», педагогики) и не образован (русское слово, как и немецкое Bildung, от Bild — образ, несет в себе идею придания материалу специальной формы, образа). Сейчас же то, что ранее считалось бы отсутствием культуры, рассматривается как особая культура. Причем дело не ограничивается признанием, что у каждого народа своя особая и вполне самодостаточная культура: с введением понятия субкультур оценочный момент вроде бы окончательно исчезает и становится возможно говорить о молодежной субкультуре, панк-культуре, о субкультуре скинхедов... И в этом есть смысл! Культурные особенности любой группы можно описать и без их знания с ней невозможно эффективно общаться.

Как будто бы происходит нормальный процесс превращения мифологизированного или идеологизированного термина в научный, у которого можно определить конкретное и поддающееся описанию объектное содержание, а субъективные и оценочные оттенки удалить. Вопрос лишь в том, поддается ли это понятие такому очищению в принципе. Что касается культуры, то углубляться далее в эту тему я здесь не буду, а вот понятие «человек с особенностями развития» возникает как попытка уйти от чисто технического обозначения, благодаря осознанию, что термины, узко ориентированные на медицинские, правовые или педагогические особенности человека, не могут применяться для обсуждения проблем этих людей как людей, а не как клиентов соответствующих институтов общества. Но тогда данное понятие отличается от технических терминов тем, что если оно применяется к человеку, то именно в том отношении, в котором оно затрагивает его сущность, его человечность. В таком случае его нельзя сделать совсем безоценочным и объективным. В самом этом слове содержится не только описание и внешняя характеристика, но и обращение к тому, кто так назван, утверждение за ним определенных прав и обязанностей, а с нашей стороны — ответственности перед ним и перед другими за него. Тем самым данное выражение обозначает не только некое понятие, но оно в некотором смысле также является именем, именем-обращением.

Поэтому не только описательная сторона, но и эта обращенность к тому, кто назван этим именем, определяет содержательность термина. Пока универсальная характеристика человека выражалась, как в Новое время, словами «человек разумный», это определение служило также и критерием человечности, определения места людей в обществе — их прав и обязанностей перед законом, оказываясь в том числе и фактором сегрегации. Признание безумным, сохраняя право на жизнь, лишает ряда других прав — например, на свободу перемещения, но дает другие — скажем, на общественное призрение; также это признание позволяет отрицать вменяемость– ответственность перед законом за деяния, например, преступления (убийство, кражу и т. п.) и т. д. 

Если же каждый человек характеризуется как имеющий особенности в своем развитии, то на роль критерия, определяющего возможность обращения к нему, права и обязанности по отношению к нему, выдвигаются как раз особенности развития. Вместе с тем остается само понятие развития человека, что сохраняет в качестве существенных понятия нормы развития и отклонения от нее. При этом указание на особенность как универсальную характеристику еще никак не конкретизирует ни содержание понятия человека, ни понятие развития и его нормы. Выходом из возникающего тупика может быть лишь переосмысление основных понятий, самой сетки категорий.

Для этого стоит обратить внимание еще на два аспекта ситуации, возникающей в связи с введением понятия «человек с особенностями развития».

Во-первых, меняется характер всеобщности или универсальности, который этим определением подразумевается: эта всеобщность уже не может пониматься ни как природное свойство, ни как природная способность развития некоего свойства. Это понятие возникает в процессе определения другого относительно себя, но вместе с тем и определения себя через другого. Содержание этого определения не предшествует ему самому, а может быть раскрыто только из попытки его найти, из установления отношений с этим другим и иными другими. Всеобщность больше не предпосылка, а результат, причем такой, возможность которого не гарантирована не только для конкретного индивида, но и как таковая, т. е. ее еще надо обосновать, основание всеобщности отсутствует: оно не предшествует процессу, а должно быть положено в нем.

Бытие человеком реализуется лишь в его эмпирическом существовании и в качестве такового, а не по ту сторону его. Это значит, что отсутствует заранее заданный образец бытия: если бы он был, то к нему оставалось бы лишь приобщаться, становиться причастным. Как писал Ж.-П. Сартр в статье «Экзистенциализм — это гуманизм», у человека нет сущности, предшествующей его существованию; напротив, он будет тем, кем себя сделает. «Человек — это прежде всего проект, который переживается субъективно, а не мох, не плесень и не цветная капуста. Ничто не существует до этого проекта, нет ничего на умопостигаемом небе, и человек станет таким, каков проект его бытия. Не таким, каким он пожелает. Под желанием мы обычно понимаем сознательное решение, которое у большинства людей появляется уже после того, как они из себя что-то сделали. Я могу иметь желание вступить в партию, написать книгу, жениться, однако все это лишь проявление более первоначального, более спонтанного выбора, чем тот, который обычно называют волей. Но если существование действительно предшествует сущности, то человек ответственен за то, что он есть»[19].

Во-вторых, определяя каждого только как иного по отношению к другому, понятие человека с особенностями развития оставляет принципиально открытым вопрос об ответственности за другого. Этот вопрос, как и значимость идентичности каждого для других, может быть рассмотрен только в ситуации конкретного отношения людей между собой.

При этом надо учесть, что в самом понятии о человеке как определяемом особенностями развития имеются разные возможности ложной интерпретации. Первая. Как и в упоминавшемся уже случае культуры во множественном числе, это определение может быть способом уйти от ответственности за другого по типу — «разве я сторож брату моему?». Вторая возможность — это использование обсуждаемого выражения как эвфемизма для обозначения того, кто отличается от меня, но не способен выразить свое отличие в терминах власти надо мной. При этом в обоих случаях игнорируется двойственность ситуации, выражением которой является  и множественное число слова «культура» и термин «человек с особенностями развития» как универсальная характеристика. Двойственность же проистекает из асимметричности, возникающей вследствие различия того, кто говорит и о ком говорят. Речь о многих культурах возникает в контексте и с позиции одной, а именно европейской культуры, открывшей свою универсальность. Точно так же о человеке с особенностями развития говорит не человек с дефицитом интеллекта, а другой, тот, кто интеллектуально способен и хочет определиться относительно него, тот, кто замечает свое отличие и может его общезначимо в данной доминирующей культуре выразить. Универсальность и в том и в другом случае является уникальной особенностью конкретного развития, а не свойством абстрактного понятия охватывать некоторую предметную совокупность. В итоге и появляется двойственность, как у определения иной культуры, так и у определения другого человека. Оба они соединяют в себе два движения — от определяющего к определяемому и обратно, когда определяемым должен выступить и определяющий. Проблема же возникает из-за того, что и в случае других культур, и в случае человека с дефектом интеллекта оба действия должен выполнить определяющий других в качестве культуры или в качестве человека. Но на каком основании он может это сделать? Не будет ли это насилием над другим и в каком случае не будет? И, наконец, где критерий адекватности его действий по отношению к другим, их оправданности и корректности, в смысле уважения достоинства, присущего их реальному бытию, но не в смысле политкорректности, которая чаще всего строится по собственной мерке определяющего, а не реальности определяемого.

В первом из упомянутых случаев ложной интерпретации (у каждого развития своя специфика, поэтому этот другой должен занять место, соответствующее его особенности, как и я занимаю свое, и лично меня его особенность и предназначенное ему место не касаются) игнорируется заведомая асимметричность даваемого определения, следующая из его обращенности к другому человеку. Второй вариант (сколько не говори об универсальности, этот другой не такой, как я, и он не может на равных, активно вписаться в это общество, а потому должен занимать в нем то место, которое ему определят другие, т. е. мы) производит задержку обращения определения на самого определяющего (это замыкание на себя следует из того, что определение касается человека, а потому охватывает и определяющего). В сущности, это две стороны одной позиции с тем различием, что первый вариант скорее изберет человек, не работающий в системе общественного призрения над инвалидами, а вторую — работающий в ней.

Итак, подытоживая упомянутые выше трудности, связанные с понятием человека с особенностями в развитии, можно сказать, что они вытекают из некоторых важных характеристик человеческого способа существования. Эти характеристики следующие. Первая. Любое определение человека одновременно представляет собой обращение к другому человеку. Отсюда возникает обращенность любого такого определения на себя, его рефлексивность. Вторая. Рефлексивность определения человека проявляет особенность его способа существования, а именно то, что человек живет в постоянном обращении к другим, что его обращение к другим входит в ряд основных условий его бытия, самой его жизнедеятельности. Человеческий образ жизни социален по своей природе, но эта социальность природой не обеспечена, а потому должна достигаться обращением, которое формируется людьми в их культуре[20]. Третья. Если принять, что человеческое существование реализуется только в качестве возобновления (и обновления — полагания наново) обращенности (рефлексивности) и ее условий, то получится, что вместе с возобновлением и обновлением условий обращенности и ее самой будут полагаться и условия человечности, бытия человеком. Тогда человеческое развитие как такое возобновление и обновление человеком условий собственного бытия окажется постоянным становлением людей в качестве людей. Но это означает, что антропогенез — это не этап, а атрибут человеческого существования.

Из этих особенностей человеческого существования как непрерывного антропогенеза вытекает ряд следствий. Антропогенетичность человеческого бытия следует (в вышеприведенном рассуждении) из того, что оно представляет собой постоянное возобновление обращения к другому и воспроизводство условий этого обращения. При этом обращение не обеспечено природными, заранее данными и готовыми средствами (их заведомо недостаточно). Более того, сама необходимость обращения должна быть человеком признана и освоена. В этом отношении средства, предоставляемые культурой, принципиально отличны от природных средств: чтобы их освоить, требуется практическое принятие их неприродности, собственной удаленности, дистанции от них, признание необходимости освоения, а не просто овладение ими как подручными орудиями-органами. Иначе говоря, культурные средства также не обеспечивают за человека это обращение. Его может осуществить, опираясь на средства культуры, лишь сам человек. Причем это утверждение не только о реальности существования людей в культуре, но и о внутренней природе этого существования, о том, каким ему следует быть, чтобы оставаться человеческим.

Возобновление обращения предполагает осуществление отличения себя от других, обращение к которым я должен освоить, и других от себя. Притом это такое отличение, которое замыкается на себя, обращается на себя, является самоотличением, так как без него невозможно освоить культурные средства такого жизненно важного для человека обращения.

Итак, речь идет о переносе антропогенеза в плоскость сущностного определения человека. Но это не значит, что здесь утверждается продолжение эволюции биологического вида Homo sapiens, дело не в том, что эта эволюция до сих пор не завершена. Этот вопрос вообще не обсуждается в данном случае, не входит в сферу моего интереса. Речь также не идет и о том, что человек становится человеком лишь в истории, т. е. поскольку он вступает в историческое развитие, участвует в нем и осознает себя в качестве участника истории. Не в этом смысле, т. е. не в биологицистском и не в историцистском, рассматривается здесь становление человеком, а как сущностная особенность его образа жизни.

Высказанные соображения могут вызвать недоумение, поскольку трудно предположить, что рефлексия и самоотличение в их обычном понимании являются атрибутами всякого человеческого существования, присущими образу жизни людей независимо от их культуры, исторической эпохи, фазы индивидуального развития и интеллектуальных способностей. Кажется, что они характеризуют лишь людей с развитым интеллектом, самосознанием, принадлежащих к высокоразвитой культуре и т. п. Иначе говоря, утверждение атрибутивности рефлексии и самоотличения человеческому существованию нуждается в пояснении.

Если рефлексия и самоотличение присущи человеческому существованию  как таковому, то это означает, что рефлексивность, обращенность на себя должна быть представлена в формах культуры под видом непосредственного. На мой взгляд, убедительный пример такого рода непосредственной рефлексии являет собой феномен узнавания, поскольку узнаваемость предполагает различение и отождествление явления с самим собой через отношение с узнающим субъектом. При этом практики, ведущие к узнаванию, уместно назвать подражанием (ему соответствует греческое слово мимесис, которое применяется Аристотелем при анализе поэтического искусства, прежде всего трагедии). Хотя это слово влечет за собой значение не относящейся в данном случае к делу буквальной имитации, создания похожести, в нем схвачен также и более общий смысл: подражанием можно назвать то, что вообще делает нечто узнаваемым, даже если простая похожесть при этом и не возникает.

Г.-Г. Гадамер подчеркивает связь узнавания (как и познания) со схватыванием существенного, идеального[21], что и составляет, по его мнению, смысл, который Аристотель[22] вкладывает в создающее узнаваемость «подражание» (мимесис). Гадамер пишет: «…Су­ще­ство подражания состоит как раз в том, что мы видим в изображающем изображенное. <…> Не отмысливание изображенного от изображения, но неотличение, идентификация — вот способ, каким осуществляется узнавание, как и познание, истинного. <…> …Когда я кого-то или что-то узнаю, то вижу узнанное освободившимся от случайности как его теперешнего, так и его тогдашнего состояния. В узнавании  заложено, что мы видим увиденное в свете того пребывающего, существенного в нем, что уже не затуманивается случайными обстоятельствами его первого и его второго явления. Этим создается узнавание. И оно-то оказывается причиной радости, доставляемой подражанием. При подражании приоткрывается, стало быть, подлинное существо вещи»[23].

В качестве примера рефлексии, которая, будучи опосредствованием, тем не менее представлена на уровне непосредственного узнавания, созданного посредством практик подражания, можно привести охотничьи ритуалы в первобытных коллективах. Стороннему наблюдателю они кажутся воспроизведением охотничьих действий, которые они предваряют. Но дело не в том, что ритуалы воспроизводят существующие и без них охотничьи действия. Эти ритуалы делают сами действия узнаваемыми, вписанными в смысловую структуру мира (прорисованную мифом), и тем представляют их для общины в качестве общих, коллективных, т. е. ритуал задает охотничье действие как общезначимую человеческую цель. А значит — как осмысленную деятельность, которую можно пережить, не теряя ее единства, т. е. как совместную, общую (благодаря чему ей можно и обучиться). Ритуал здесь и выступает в качестве акта самоотличения осуществляющих его людей, самоотличения их в качестве единой, способной к совместным действиям общности. Он является условием и осуществлением обращения участников охоты друг к другу, таким обращением к другим, которое каждым обращается и на себя. В первобытном коллективе рефлексия существует лишь в качестве надындивидуальной — в виде самого ритуала[24]. Рефлексивность, обращенность на себя, порождающая общность действия коллектива, неотделима здесь от самого коллективного действия. Поскольку она неотделима, она и есть ритуал.

Формирование обособленной рефлексии в истории культуры основывалось на выделении иного из повседневности (противопоставление обычного мира и мира сакрального, потустороннего в религии, или философское деление мира на умопостигаемый «мир по истине» и эмпирически данный «мир по мнению»)[25]. Причем вычленение рефлексии как особой деятельности в социальном плане сопровождается соответствующим обособлением занятой управлением социальной группы[26]. Однако, как уже говорилось, история европейской культуры началась с момента адресования индивиду задачи обоснования рефлексии, с того момента, когда обсуждение общего стало предметом состязательного прения свободных членов городской общины (полиса) в публичном пространстве (на агоре). С этого времени берет начало и история рефлексивной и рефлексирующей, сознающей себя мысли, однако не этот факт меня здесь интересует, а те условия, которые создают возможность формирования мысли, сознающей свою рефлексивность, обращенность на себя. А это вновь заставляет вернуться к непосредственным формам представленности рефлексии в человеческом существовании в этот период.

Здесь представляется логичным, особенно в контексте выбранного мной примера непосредственно данной рефлексивности — создаваемого посредством подражания узнавания, указать на феномен театра, театрального зрелища, которое неслучайно осмысливается Аристотелем в терминах подражания и узнавания. Причем для Аристотеля представляется важным не внешнее подражание действию и его изображение в театральной постановке, а его осуществление в композиции (фабуле) самого поэтического произведения. Это означает, что его сознание уже сформировано зрелищем обращения зримого на себя, которое позволяет ему не испытывать нужду в этом зрелище вовне себя, поскольку для целей обособления рефлексирующей мысли это не нужно и даже представляет собой препятствие на пути становления теоретической рефлексии. А. В. Ахутин показывает, как в греческой трагедии осуществляется работа по открытию сознания, по открытию рефлексивности, обращенности на себя человеческого бытия[27]. Вячеслав Иванов описал, как в греческом театре происходило освобождение человека от захваченности действом ритуала[28], в котором, как уже говорилось, невозможно отделить рефлексию от ее условий, немыслимо адресовать эту обращенность на себя участнику ритуала. Театральное действие показывает захваченность, в нем важно присутствие зрителя, невозможное в ритуале. Средство подражания отделено здесь от действа в качестве способа изображения, показа, а не бытия в захваченности. Поэтому становится возможным пережить захваченность другого, не будучи захваченным самому, а тем самым — пережить возможность своей захваченности, ужаснуться этому и сострадать другому человеку исходя из этой, пережитой в самом себе возможности быть так же захваченным.

Аристотелем дается следующее определение трагедии: «Итак, трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного, имеющего определенный объем, речью украшенной, различными ее видами отдельно в различных частях, — воспроизведение действием, а не рассказом, совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных чувств» [О поэзии, 1072]. Следуя развиваемой в статье логике, можно предположить, что «очищение подобных чувств» (по-видимому, подобных страху и состраданию) может означать достигаемое средствами искусства (мимесиса — подражания действию) различение. Это различение в этих чувствах непосредственной реакции на увиденное (еще не вполне человеческой, слишком связанной с телесным, животным стремлением избежать страдания для себя) и узнавания общей человеческой судьбы — обращенности ко мне любых событий, происходящих с другим. Собственно, сам момент трагического узнавания по ходу драмы означает перемену ситуации героя: то, что, ему казалось, может относиться только к другому, вдруг обращается на него самого.

Гадамер[29] полагает, что способность искусства подражать действительности сохраняется и доныне; но сейчас она заставляет художника, чтобы оставаться верным действительности, не быть реалистом. Абсурд, абстракция, авангард, с его точки зрения, лучше подражают сущности современной жизни, чем подражание видимости устойчивости вещей, характеров и пр. Действительность сущностно узнается в разрушении образа, а не в создании его подобий.

Попробую теперь схематично наметить выводы, которые следуют из постулированной мной антропогенетичности существования людей, состоящей в возобновлении ими обращенности их бытия друг на друга и воссоздании условий этой рефлексивности. Что дает этот подход для прояснения трудностей определения человека как человека с особенностями в развитии?

Трагедия оказывается в Античности школой формирования и обособления рефлексии, предъявляя человеку его смертность как неизбежный конец всех усилий (правда, вместе с комедией — дающей образ поглощенности человека собственной телесностью). Также и Средние века, и Новое время знают свои театры смерти (например, анатомический театр Нового времени). Наше время ознаменовано чудовищным зрелищем обрушения башен-близнецов, а также зрелищем накатывающейся смертоносной волны-цунами.

Но неслучайно и это обрушение, и приход цунами становятся зрелищем, «театром» благодаря нынешней индустрии шоу-бизнеса — средств массовой информации и прежде всего телевидения. Вообще изобилие насилия и показа смерти в продукции массовой культуры можно понять в качестве симптома имеющегося в нашей культуре дефицита[30]. Этот дефицит может быть описан как отсутствие узнаваемой, своей, обращенной на меня и другого, разделенной между нами смерти — симптом Каина, который восстает на Авеля, не зная, что такое смерть в обращенности на него самого. Это значит, что современная культура не дает опыта узнавания смерти как важнейшего различения в условиях человеческой жизни, опыта, который древние греки выражали очень просто: в отличие от богов, мы, люди, — смертны. Показ как бизнес, как шоу-бизнес, не в состоянии сделать смерть узнаваемой, очистить чувства страха и сострадания, но он, по крайней мере, проявляет дефицит узнаваемости, касающийся одного из базовых условий осознания взаимной обращенности бытия людей. Шоу-бизнес делает общим, массовым сознание этого дефицита. В этом смысле остается нужда в «театре» как искусстве такого формирующего рефлексию человечности зрелища. Восполнима ли эта нужда, вопрос другой.

И в своей телесности, и в смертности человек сталкивается со своими границами как индивида перед лицом надындивидуального, от которого он зависит, но к которому он может приобщиться только если дистанцируется от него, проведет различие с ним. Надындивидуальное — это и смерть человека, и условие его жизни. Поэтому столь важен опыт переживания смерти для формирования рефлексии, для полагания рефлексивности, обращенности на себя человеческого бытия. А тем самым — для формирования собственно человеческой социальности.

Переживание этого опыта, его осознание показывает, что человек — это не тот, кому мы по своему произволу адресуем задачу стать человеком, задачу осуществить самоотличение от другого в себе и вне себя. Человек — это существо, которое воплощает собой для нас призыв адресовать ему такую задачу и кому мы ее поэтому и адресуем, даже если он не способен, по нашему мнению, в понятной нам форме ее реализовать. Человек, как бы он ни был непохож на нас или немощен, самим фактом своего бытия призывает нас помимо нашей воли адресовать ему задачу антропогенетического самоотличения. Это касается также и людей с интеллектуальной недостаточностью и даже в некотором смысле — людей уже умерших.

Во время Второй мировой войны японские солдаты специального отряда, отступая, старались скрыть факт проводившихся ими медицинских опытов над пленными. Они были убеждены, что для победы Японии эти опыты надо было проводить и что пленные являются естественным объектом подобных экспериментов. Казалось бы, эти люди вполне превратились для них в опытный материал. Однако, по свидетельству одного из японских солдат, сжигая трупы, он старался не смотреть в их глаза, словно оттуда на него взирал дух мщения. Полностью разорванная на уровне сознания человеческая солидарность с жертвами здесь проявлялась в страхе смотреть в глаза убитым. Их глаза выражали для солдата призыв признать мертвых людьми и, стараясь не смотреть в них, он по-своему отвечал на этот призыв, ибо отличал себя и жертв как людей от всего иного. Причем от животных не исходит такого призыва. Говоря словами Дэрсу Узала, «амба» (тигр) — это тоже «люди», но он такой «люди», который не являет собой обращение к нам адресовать ему задачу стать человеком, стать собой как подобным мне. Тигр — уже «люди», его отличие от нас готово, оно создается природой, не требуя нашего участия, чего не скажешь о человеке, который адресует нам призыв признать его человеком и тем принять участие в его становлении в качестве такового, ибо каждый из нас не станет человеком без участия других (мы несем, хотим мы того или нет, солидарную ответственность друг за друга).

Важно при этом, что другие признаки, отличные от названного — разделять  в качестве обращенной к нам задачу самоотличения — такие, как разумность, развитость интеллекта, способность овладеть культурой не являются столь решающими критериями принадлежности к человеческому роду, точнее к числу тех существ, за которых мы несем ответственность как за себе подобных. Выразительный пример — явление «маугли»: хотя выросший среди зверей человек и не способен в полной мере освоить речь и другие сложные формы человеческой культуры, тем не менее он является человеком так же, как и люди, имеющие любые степени интеллектуальной недостаточности, при том что степень освоения ими культуры и развитие способности понимания могут быть очень ограничены. Критерием нашей человечности оказывается способность и умение так адресовать другим задачу их самоотличения в качестве людей — носителей общей с нами судьбы, чтобы эта задача могла быть выполнена другими в меру их реальной возможности.

Теперь можно наметить ответ также и на заданный в начале статьи вопрос об оправданности определения человеческого бытия через понятие «развитие». Сказанное, на мой взгляд, позволяет утверждать, что развитие, понятое как становление человеком, т. е. как его самоотличение от иного, лишено важных оттенков этого понятия, доставшихся от просвещенческого прогрессизма. Развитие как прогресс означает перенос содержательности и оправданности всякого становящегося бытия в будущее, так что и прошлое, и настоящее в определенной мере приносятся ему в жертву. В случае антропогенетического становления нет того будущего, ради которого осуществляется становление, нет конечной цели под названием Человек с большой буквы. Задача самоотличения возобновляется постоянно и в ее возобновлении и заключается бытие человеком. Самоотличение всегда осуществляется здесь и теперь, оно является предполагающим самоизменение включением иного как прошлого в свою человечность. Поэтому становление человеком реализует его бытие здесь и теперь, но также и в перспективе будущего сотрудничества с другим или взаимопонимания с ним. Наличие этой перспективы как возможности самоизменения в самоотличении и делает оправданным понятие развития. Мы говорим: «Отношения с человеком могут развиваться». Это не значит, что их сейчас нет, или что целью этих отношений является их будущее состояние, что их содержание появится лишь в будущем. Это значит, что они уже есть и что у них есть некая перспектива.

Вопрос о том, каким образом человек определяется к бытию человеком, раздваивается, поскольку человек определяется тем, кто или что[31] к нему как к человеку обращается, и  тем, к чему он в действительности стремится, кем хочет стать. Из этого взаимного обращения другого и иного к нему и его к другому возникает то, что может составить смысл его жизни. О существе каждого человека говорят не способности и, соответственно, возможности и ограничения, а адресованность человеку задачи самоотличения от нечеловеческого в себе и вовне, причем как в смысле не обращенной к человеку природы, так и в смысле обращенной к нему конечной смыслообразующей для его жизни и потому трансцендентной ему цели. Подобным образом, на мой взгляд, можно интерпретировать и слова Сократа из платоновского диалога «Алкивиад I» (133с), что человек приближается к познанию своей сути, лишь всматриваясь в божественное (хотя хочется дополнить — также и глядя на мир нечеловеческий).

С этой точки зрения можно сказать, что и умственно ограниченный человек имеет в этом мире свое особое предназначение, задачу человеческого становления, и так же, как и всякий другой человек, он не может ее исполнить сам, без помощи других — только нуждается в помощи особого рода. В этом смысле он является обращением к другим помочь ему в становлении человеком, т. е. в обращении к Богу (если вспомнить упомянутый выше платоновский оборот). Собственно, ни один человек не может исполнить эту задачу без помощи другого, но случай человека с умственным дефектом определяет специфику (впрочем, «специфику» как раз и эксплицирующую общую для людей особенность) канала оказания этой помощи, т. е. канала коммуникации, которым здесь выступает преимущественно аффективный телесно-ритмический уровень общения[32].

И здесь, видимо, как и в истории человеческой культуры,  большая роль в овладении рефлексивностью человеческого бытия, его взаимной обращенностью, принадлежит, как уже говорилось, культурным формам показа этой взаимной обращенности — в том числе, театру, который, как уже говорилось, может быть в этом смысле назван школой формирования рефлексии. Показ адресует другому задачу стать зрителем — зрителем порождающей человеческое существование обращенности людей друг к другу. Поэтому неслучайно сейчас в разных странах получает развитие театр с участием инвалидов, в том числе инвалидов с умственным отставанием.  Вставшая перед современным человеком задача освоения рефлексивности человеческого бытия требует отказа от ориентированных на некое состояние человека (разумность, социальность и т. п.[33]), а потому произвольных критериев человечности. Признать другого человеком с особенностями развития означает признать себя таким человеком и тем самым принять на себя как особенность своего развития помощь другому в том, чтобы особенность его развития стала для него способом овладения порождающей человека обращенностью его бытия, помочь ему стать общником единой человеческой судьбы, способным в меру своей особенности разделить ее с другими, поделиться ею с другими.

 

 

 

МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРАВО, МЕДИЦИНСКАЯ ЭТИКА И

РОССИЙСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО О ПРАВАХ ПАЦИЕНТА-РЕБЕНКА[34]

 

 

А. Я. Иванюшкин

 

Понятие прав пациента является основополагающим в современном медицинском праве, современной медицинской этике. Очевидно, что это понятие является производным от понятия “права человека”. Права человека — это неотъемлемые, неотчуждаемые права каждого человеческого индивида, присущие ему в силу одного лишь факта рождения человеком. Концепция прав человека в своей философской части складывается еще в ХVII–ХVIII вв. у первых теоретиков современного демократического общества и правового государства и находит закрепление в “Декларации независимости” США (1776) и “Всеобщей декларации прав человека и гражданина” во Франции (1789). Стержнем современного общественного сознания, во всяком случае — в индустриально развитых странах, идеология защиты прав человека становится после второй мировой войны, в 1948 г. ООН приняла основной документ, выражающий квинтэссенцию этой идеологии — “Всеобщую декларацию прав человека”.

В последующие десятилетия “Всеобщая декларация прав человека” ООН была конкретизирована и дополнена в соответствующих актах об экономических, социальных и культурных правах, а также — о гражданских и политических правах, вместе взятые эти документы называются “Хартией о правах человека”. Вполне закономерным в развитии правозащитной идеологии стало стремление международного сообщества гарантировать права особо уязвимых социальных групп — этнических меньшинств, мигрантов, инвалидов, женщин, детей и т. д.

В 1959 г. Генеральная Ассамблея ООН принимает “Декларацию прав ребенка”, а в 1989 г “Конвенцию о правах ребенка”, которая была ратифицирована нашим государством. В совокупности эти два документа часто называют “Хартией прав ребенка” (1). Идеология обеспечения, гарантий, защиты прав пациентов оформляется в последние 30 лет — в русле биоэтики и современного медицинского права. При этом, если говорить о педиатрии, то многие принципы, нормы “Хартии прав ребенка” конкретизированы (с учетом особенностей такой социальной области, как здравоохранение) в определениях прав пациента-ребенка. Социальные права детей — это права на жизнь и развитие, образование, игры, медицинское обслуживание и на минимально необходимые средства к существованию, на защиту от насилия и жестокого обращения, от экономической и сексуальной эксплуатации. Уязвимость детей особенно заметна, когда речь идет об их гражданских и политических правах, которые часто не признаются и не соблюдаются даже в принципе (права на участие в принятии решений, свободу высказывания, свободу совести и вероисповедания, свободу объединения). В контексте здравоохранения вышеприведенные положения “Хартии прав ребенка” получают логическое развитие в медико-этическом принципе безусловного уважения к жизни, доктрине “информированного согласия” и т. д.

Учитывая, что “Хартия прав ребенка” является одним из основных документов международного права, регулирующим и педиатрическую практику, необходимо сказать о юридическом статусе прежде всего такой ее части, как “Конвенция прав ребенка”. Дело в том, что документы международного права имеют довольно сложную структуру и если расположить их по степени обязательности для исполнения национальными государствами, то это: Конвенции и Протоколы к ним, Директивы, Резолюции и Рекомендации. Международные конвенции являются основным документом международного права и обязательны для подписавших и ратифицировавших их государств. Государства-члены, взявшие на себя обязательства соблюдать, например, “Конвенцию о правах ребенка”, должны привести свое национальное законодательство в соответствие с международными требованиями, в частности, отменить действующие законы, если их содержание противоречит взятым обязательствам, и принять такие законодательные акты, которые позволяют осуществлять на практике добровольно принятые положения международного права.

Исключительно важный вопрос возможности иска гражданами государств-членов (ООН, раз речь о “Конвенции о правах ребенка”) в международные органы правосудия. Нормы международного конвенционального права сразу же после ратификации вступают в силу и могут служить основанием для предъявления иска гражданина в случаях ущемления его прав. Однако если по конвенции совершение действия возлагается  на государство, в частности, в отношении гарантий социальных прав, то ссылка на ратифицированные международные нормы возможна только тогда, когда после подписания конвенции были приняты соответствующие национальные законы (2, с. 27–30).

Современные принципы, нормы, стандарты медицинской этики представлены прежде   всего в документах Всемирной медицинской ассоциации (ВМА). В 1981 г. ею была принята “Лиссабонская декларация о правах пациента”, согласно которой каждый пациент имеет право после получения полной информации о своем здоровье соглашаться на медицинское вмешательство или отказываться от него; терминальный пациент имеет право на смерть с достоинством и т. д. (3, с.17). В 1995 г. ВМА приняла расширенную редакцию “Лиссабонской декларации о правах пациента”, где выделен раздел “Юридически недееспособные пациенты”, в котором концепция информированного согласия в педиатрии излагается так: “В случае несовершеннолетних … должно быть по возможности получено согласие информированного правомочного представителя пациента на осуществление медицинского вмешательства. Однако и сам пациент должен участвовать в выработке решения в меру своих возможностей” (4, p. 9).

Биоэтический принцип уважения автономии личности “красной нитью” проходит через “Оттавскую декларацию прав пациента-ребенка”, проект которой ВМА тоже опубликовала в 1999 г. В Преамбуле этого документа говорится: “Забота о здоровье ребенка дома или в больнице включает в себя медицинские, эмоциональные, социальные и финансовые аспекты, которые взаимодействуют с исцеляющим процессом и которые требуют особого внимания к правам ребенка как пациента”. Здесь же дается определение понятия “ребенок” — это человек от рождения до окончания его семнадцатого года жизни.

Приведем те нормы основного содержания проекта Оттавской декларации, которые   требуют, с нашей точки зрения, пристального внимания, поскольку в них закреплен опыт решения некоторых сложных моральных дилемм современной педиатрии: “7. … когда нужно принять решение в отношении того или другого ребенка-пациента, которому показан “дефицитный” сложный метод лечения, другие пациенты должны быть уверены, что их права гарантированы справедливой процедурой отбора и что их лечение проводилось исключительно исходя из медицинских критериев без  какой-либо дискриминации … 9. Ребенок-пациент и его (ее) родители … имеют право на активное информированное участие во всех решениях, касающихся охраны здоровья ребенка … Ребенок, который по решению врача уже достаточно зрел, вправе представлять свое собственное мнение об охране своего здоровья … 10. В большинстве случаев разрешение (перед началом каких-либо диагностических процедур или терапии ребенка) должно быть получено от родителей … Однако если ребенок достаточно зрелый и понимающий, такое разрешение может быть получено и от самого   ребенка … 14. Ребенок-пациент … и его (ее) родители вправе на полную информированность о состоянии его (ее) здоровья и медицинских условиях … 15. Указанная информация должна быть преподнесена в той манере, которая соответствует культуре и уровню понимания получателя информации … 16. Как исключение, определенная информация может быть закрыта для доступа ребенка и его (ее) родителей…, когда существует достаточное основание предполагать, что такая информация создаст серьезный риск для жизни или здоровья ребенка … 17. Основной обязанностью врачей является поддерживать конфиденциальность … информации … о состоянии здоровья, медицинских условиях, диагнозе, прогнозах, лечении … Это требование должно выполняться даже более тщательно в отношении детей, нежели взрослых. 18. Ребенок-пациент, который достаточно зрел для того, чтобы не нуждаться в консультациях своих родителей …, вправе на сохранение тайны и запрос конфиденциального обслуживания … В то же время в исключительных обстоятельствах врач вправе открыть конфиденциальную информацию его (ее) родителям. Однако врач обязан вначале обсудить с ребенком причины такого поступка и попытаться склонить ребенка к такому действию … 21. Все условия должны быть направлены на то, чтобы позволить ребенку быть помещенным в больницу в сопровождении его (ее) родителей … с предоставлением соответствующего помещения для проживания внутри больницы или рядом с ней бесплатно или по минимальной ставке оплаты … 22. Каждый ребенок в больнице должен как можно больше допускаться к внешним контактам и посещениям … , кроме тех обстоятельств, если врач имеет веские причины предполагать, что посещение противоречит задачам хорошего лечения, не в интересах самого ребенка … 23. Смертельно больной ребенок должен быть обеспечен соответствующим паллиативным лечением … чтобы сделать смерть настолько безболезненной и достойной, насколько это возможно …”.

Особое внимание обратим на п. 4 проекта “Оттавской декларации о правах ребенка-пациента”: “Каждый ребенок имеет исключительное право на достойную жизнь, а также право на доступ к соответствующим средствам обеспечения здоровья, на предупреждение и лечение заболеваний и реабилитацию. Врачи и весь медицинский персонал несут ответственность за незнание прав ребенка в этой области …” (5).

В нашей стране пока нет столь же авторитетного национального Кодекса медицинской деонтологии (этики), как, например, во Франции. Ассоциация врачей Франции постоянно обновляет такой документ (предыдущая редакция была принята   в 1975 г., а последняя была опубликована в “Правительственной газете” в 1995 г.), который включает и педиатрические аспекты: “Ст. 42. Будучи приглашен оказывать   помощь несовершеннолетнему … , врач должен предупредить его родителей … и получить их согласие … Если возможно узнать мнение самого заинтересованного лица, то врач должен наиболее полно учитывать его” (6, с. 99).

К сожалению, имеющиеся в настоящее время в России несколько ассоциаций врачей не обладают достаточной легитимностью, что в очередной раз подчеркнул в 2001 г Генеральный секретарь ВМА Д. Ньюман: “ВМА очень хочет работать с представительным лидером медицинской профессии России, но в настоящее время остается неясным, какая организация может рассматриваться как современный лидер медицинской профессии в России” (7, с. 4). Оставим, впрочем, проблемы легитимности и рассмотрим “Этический кодекс российского врача” (принят Ассоциацией врачей России в 1994 г.) и “Кодекс врачебной этики” (принят Российской медицинской ассоциацией в 1997 г.) как таковые (8). В первом из этих документов нет даже упоминания о детях-пациентах. Во втором — педиатрический аспект нашел отражение (“4. При лечении ребенка врач обязан предоставить полную информацию его родителям или опекунам, получить их согласие на применение того или иного метода лечения или лекарственного средства”), однако здесь не учитывается обязательное требование современной медицинской этики: вовлекать в процесс принятия медицинских решений и самого ребенка — насколько позволяют его психические возможности (8, с. 219).

Кто-то сказал: юридический максимум — это этический минимум. Рассмотрим, как отражены права пациентов-детей в действующем российском законодательстве. Обратимся к Конституции РФ (9), где в ст. 38, в частности, говорится: “Материнство и детство находится под защитой государства”. Ст. 20, ч. 1 Конституции РФ гласит: “Каждый имеет право на жизнь”. Логичным следствием из этой конституционной нормы является запрет на эвтаназию, закрепленный в ст. 45 “Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан”. Приведем далее заключительное положение ст. 21, ч. 2 Конституции РФ: “Никто не может без добровольного согласия быть подвергнут медицинским, научным или иным опытам”.

Если приведенные конституционные нормы прямо выполняют свою регулирующую роль в отношении медицинских практик, то другие конституционные нормы выполняют такую роль косвенно. Возьмем ст. 19, ч. 3: “Мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности”. Как известно, современные технологии экстракорпорального оплодотворения делают возможным на стадии переноса эмбриона выбор пола ребенка. ВМА считает неэтичным выбор пола, если  это не связано с предупреждением сцепленных с полом генетических заболеваний. Плюс к этому, врачам, применяющим вспомогательные репродуктивные технологии, нелишне знать, что выбор пола будущего ребенка, основанный исключительно на желании (“заказе”) родителей, в определенном смысле противоречит Конституции РФ.

Отметим бегло некоторые юридические нормы, затрагивающие вопросы здоровья и благополучия детей, в законодательных актах, не относящихся собственно к медицинскому праву. В Уголовном кодексе РФ (действует c 1996 г.) в ст. 122 “Заражение ВИЧ-инфекцией” ч. 4 гласит: “Заражение другого лица ВИЧ-инфекцией вследствие ненадлежащего выполнения лицом своих профессиональных обязанностей — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет с лишением   права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет”. Ст. 128 “Незаконное помещение в психиатрический стационар”, естественно, может быть применена и к пациенту-ребенку. Ст. 153 “Подмена ребенка”, 154 “Незаконное усыновление (удочерение)”, 155 “Разглашение тайны усыновления (удочерения)” предполагают наказания лишением свободы (на срок до пяти лет), штрафами (до 200 минимальных размеров оплаты труда), исправительными работами, арестом, наконец, лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью (10).

“Семейный кодекс” (действует с 1996 г.) впервые ввел в наш обиход в ст.51 в качестве юридического понятия — понятие “суррогатная мать”: “Лица, состоящие в браке между собой и давшие свое согласие в письменной форме на имплантацию эмбриона другой женщине в целях его вынашивания, могут быть записаны родителями ребенка только с согласия женщины, родившей ребенка (суррогатной матери)” (11).

Рассмотрим кратко блок законодательных актов РФ, регулирующих отдельные сферы медицинской деятельности (собственно медицинское право). Федеральный закон “О донорстве крови и ее компонентов” (действует с 1993 г.) исключает из числа доноров детей — донорами могут быть только совершеннолетние, т. е. достигшие 18-летнего возраста (12). Вступивший в силу в том же 1993 г. Закон РФ “О трансплантации органов и (или) тканей человека” исключает из числа живых доноров лиц, не достигших 18 лет. Если же реципиент не достиг 18 лет, то трансплантация органов или тканей человека осуществляется с письменного согласия его родителей (право давать самостоятельно согласие на другие медицинские вмешательства наступает с 15 лет) (13). Федеральный закон “Об иммунопрофилактике инфекционных болезней” (действует с 1998 г.) содержит емкую ст. 5: “Граждане при осуществлении иммунопрофилактики имеют право на:

получение от медицинских работников полной и объективной информации о необходимости профилактических прививок, последствиях отказа от них, возможных поствакцинальных осложнениях; …бесплатные профилактические прививки, включенные в национальный календарь профилактических прививок, и профилактические прививки по эпидемическим показаниям в государственных и муниципальных организациях здравоохранения; бесплатный медицинский осмотр, а при необходимости и медицинское обследование перед профилактическими прививками в государственных и муниципальных организациях здравоохранения; бесплатное лечение в государственных и муниципальных организациях здравоохранения при возникновении поствакцинал–ных осложнений; социальную защиту при возникновении поствакцинальных осложнений;

отказ от профилактических прививок.

Отсутствие профилактических   прививок влечет: ... временный отказ в приеме граждан в образовательные и оздоровительные учреждения в случае возникновения массовых инфекционных заболеваний или при угрозе возникновения эпидемий” (14).

Наиболее полно права пациентов вообще и права пациентов-детей в частности представлены в “Основах законодательства РФ об охране здоровья граждан” (далее этот основной документ современного отечественного медицинского права мы кратко обозначаем “Основы…”) (15). Ст.22 “Права семьи”, в частности, предписывает: “Семьи, имеющие детей (в первую очередь неполные, воспитывающие детей-инвалидов и детей, оставшихся без попечения родителей) имеют право на льготы в области охраны здоровья детей…”. Важнейшую роль в педиатрической практике играет ст. 24 “Права несовершеннолетних”, в содержании которой мы выделим следующие моменты: “В интересах охраны здоровья несовершеннолетние имеют право на: 1) диспансерное наблюдение и лечение в детской и подростковой службах…; 2) медико-социальную помощь и питание на льготных условиях…; 3) санитарно-гигиеническое образование, на обучение и труд в условиях, отвечающих их физиологическим особенностям и состоянию здоровья…; 5) получение необходимой информации о состоянии здоровья в доступной для них форме. Несовершеннолетние старше 15 лет имеют право на добровольное информированное согласие на медицинское вмешательство или отказ от него… ”. Таким образом, наступление гражданской дееспособности в решении медицинских вопросов в РФ наступает в возрасте 15 лет.

В ст. 30 “Основ…” (“Права пациента”) мы бы выделили имеющий особое значение для педиатрии п. 5 — право на избавление от боли, в том числе той, причиной которой является медицинское вмешательство. Согласно ст.31 (“Право на информацию о состоянии здоровья”): “Каждый гражданин имеет право в доступной для него форме получить имеющуюся информацию о состоянии своего здоровья, включая сведения о результатах обследования, наличии заболевания, его диагнозе и прогнозе, методах лечения, связанном с ними риске, возможных вариантах медицинского вмешательства, их последствиях и результатах проведенного лечения … В случае неблагоприятного прогноза развития заболевания информация должна сообщаться в деликатной форме гражданину и членам его семьи, если гражданин не запретил сообщать им об этом …”. Как видим, традиция “спасительной лжи” в медицине,  по сути дела, здесь отменяется “буквой закона”. Когда пациент 15 лет и старше просит сообщить ему правдивую информацию (о диагнозе, прогнозе его заболевания и т. д.), врач обязан сказать ему правду. И если многие врачи решают такие моральные дилеммы иначе (следуя консервативным правилам врачебной этики, деонтологическим установкам своих клинических школ), то это серьезнейшее противоречие врачебной этики и действующего законодательства заслуживает гораздо большего внимания и отечественного медицинского сообщества, да и современного российского общества в целом.

Ст. 32 “Основ…” (“Согласие на медицинское вмешательство”) предписывает в отношении пациентов-детей получение согласия на медицинское вмешательство их родителей, но, к сожалению, не оговаривает, что в порядке “терапевтического сотрудничества” от самого пациента-ребенка (в меру его возможностей) тоже должно быть получено согласие. Вспомним поучительный пример проф. И. В. Кошеля, рассказавшего, как врач, столкнувшись с упорным отказом 12-летнего мальчика от диагностической стернальной пункции, “выиграл согласие у пациента в шахматы” (16).

Ст. 32 “Основ…” не оговаривает — должно ли быть согласие на медицинское вмешательство письменным. Т.е, получающие все более широкое распространение в повседневной клинической практике “Формуляры информированного согласия” (например, на анестезиологическое пособие) не противоречат “букве закона” и отражают тенденцию обеспечения гарантий, защиты прав пациентов, в том числе и детей.

В одном отношении ст. 32 “Основ…”, с нашей точки зрения, нуждается в коррекции. Однозначное наделение в российском законодательстве с 15 лет пациента-ребенка правом самому давать “информированное согласие” практически во всех случаях клинической практики представляется спорным. Например, ситуация прерывания подростковой беременности требует особого рассмотрения — во Франции женщина имеет право сама решать этот вопрос с 18 лет, а в Швеции — в любом возрасте. Мы не предлагаем здесь конкретного решения данной проблемы, но лишь подчеркиваем, что между согласием пациента, например, на аппендэктомию и на прерывание беременности существует существенное моральное различие. И потому в отличие от обычной хирургической практики искусственный аборт должен регулироваться особой юридической нормой, ведь “закон настолько хорош, насколько он нравственен”. Тем более что в нашем действующем законодательстве есть аналогичный пример — ранее уже говорилось о праве пациентов-реципиентов самостоятельно давать согласие на пересадку им донорских органов или тканей только с 18 лет.

Ст. 33 “Основ…” (“Отказ от медицинского вмешательства”) тоже содержит юридические нормы, регулирующие клиническую практику педиатра. Если родители отказываются от медицинского вмешательства ребенку, рекомендованного ему по жизненным показаниям, врач (защищая право пациента на жизнь) вправе обратиться в судебные органы.

Для клинических учреждений  представляет особую важность относящаяся к педиатрической практике ст. 43, ч. 3 “Основ…”: “Не разрешенные к применению, но находящиеся на рассмотрении   в установленном порядке методы диагностики, лечения или лекарственные средства могут использоваться для лечения лиц, не достигших возраста 15 лет, только при непосредственной угрозе их жизни и с письменного согласия их законных представителей”. Здесь возникают следующие вопросы: почему основной акт действующего отечественного медицинского права не допускает клиническую апробацию в педиатрической практике других лекарственных средств, показанных пациентам-детям, состояние которых   не угрожает их жизни; если следовать “букве закона”, как возможна в педиатрической практике апробация, например, таких профилактических средств, как новые вакцины и т. д. Уже первая редакция “Хельсинкской декларации” ВМА (1964) допускала в педиатрии как терапевтические клинические   исследования (которые потенциально принесут пользу здоровью пациента-ребенка), так и нетерапевтические клинические исследования (с сугубо научными целями) — при условии добровольного информированного согласия родителей испытуемых детей. Правда, допустимость нетерапевтических исследований на детях неоднократно подвергалась критике в литературе (17, с. 142). Фундаментальные дополнения, внесенные в “Хельсинкскую декларацию”  в 1975 г., в частности, предписывающие создание независимых этических комитетов, выполняющих своеобразный общественный контроль при проведении биомедицинских исследований с привлечением человека в роли объекта, призваны обеспечить гарантии, защиту прав пациентов (в том числе детей) в качестве испытуемых (3, с. 48–50).    В большем соответствии с международными этическими нормами проведения клинических исследований в педиатрии находится Федеральный закон “О лекарственных средствах” (действует с 1998 г.). Во-первых, законодатель здесь не разграничивает, как в “Основах…”, понятия “лекарственные средства” и “иммунобиологические препараты” и понимает под лекарственными средствами и “вещества, принимаемые для профилактики … предотвращения беременности…” (ст. 4). Во-вторых, в ст. 40 Закона (“Права пациентов, участвующих в клинических исследованиях лекарственных средств”), в частности, предписывается: “5. Не допускаются клинические исследования лекарственных средств   на несовершеннолетних, за исключением тех случаев, когда исследуемое лекарственное средство предназначается исключительно для лечения детских болезней или когда целью клинических исследований является получение данных о наилучшей дозировке лекарственного средства для лечения несовершеннолетних. В последнем случае клиническим исследованиям лекарственного средства на несовершеннолетних должны предшествовать клинические исследования его на совершеннолетних. 6. При проведении клинических исследований лекарственных средств на несовершеннолетних необходимо письменное согласие их родителей. 7. Запрещается проведение клинических исследований лекарственных средств на: 1) несовершеннолетних, не имеющих родителей; 2) беременных женщинах, за исключением случаев, если проводятся клинические исследования лекарственных средств, предназначенных для беременных женщин, и когда полностью исключен риск нанесения вреда беременной женщине и плоду…” (18). В целом, решение главного этического вопроса клинических исследований в педиатрии, а именно вопроса риска, Н. Г. Незнанов и соавторы формулируют (с нашей точки зрения, достаточно корректно) так: “…этично разрешить ребенку принять участие в исследовании только в том случае, если оно несет только минимальный риск — риск не больший, чем ожидаемый в обычных условиях” (19, с. 42). Ст. 40 закона “О лекарственных средствах” представляет родителям право отказываться от биомедицинских исследований на их детях. Вслед за этим приведем следующее положение проекта “Оттавской декларации о правах ребенка-пациента”: “Такой отказ ни в коем случае не должен влиять на отношения пациента и врача или подвергать риску медицинскую заботу о здоровье ребенка или другие льготы, на которые он имеет право”.

Понятие права имеет два аспекта: 1) правосознание, т. е. сами юридические законы, юриспруденция как наука, уровень правового просвещения населения, отдельных социальных групп и т. д.; 2) юридические учреждения, институты, призванные обеспечить действие, исполнение законов. В современном обществе наряду с такими хорошо известными каждому правовыми учреждениями, как суды, прокуратура и т. д. (важнейшими органами государства) все большую роль в обеспечении прав человека играют различные правозащитные организации гражданского общества (“Международная амнистия” и др.). Для нас среди множества правовых учреждений имеет особое значение институт уполномоченных по правам ребенка.

Первый уполномоченный по правам человека (омбудсмен) был назначен в 1809 г. в Швеции, гораздо позднее, в 1919 г., он появился в Финляндии, в 1955 г. — в Дании, в 1962 г. — в Норвегии. В России впервые такой институт был введен только в начале 90-х годов ХХ века, когда в мире уже действовало 75 таких служб. Впервые институт детских омбудсменов был создан в Норвегии в 1981 г. В настоящее время в 77 странах мира работает более 100 независимых уполномоченных или комиссаров по правам ребенка. Можно сказать, что это следующий логический шаг для всех государств, ратифицировавших “Конвенцию о правах ребенка”. Механизм формирования этого института в разных странах различный: в Норвегии инициатива исходит от правительства, в Швеции — от парламентариев и т. д. Одни детские омбудсмены занимают законодательно учрежденные должности, другие действуют на незакрепленной законодательно основе в рамках неправительственных организаций. Одни занимаются традиционным рассмотрением конкретных жалоб, а другие выступают в роли защитников интересов всех детей. Международный опыт показал, что деятельность детских омбудсменов сталкивается с серьезными противоречиями: должен ли омбудсмен, участвующий в разбирательстве конкретного дела, настаивать на соблюдении прав ребенка даже в том случае, когда это может фактически не соответствовать интересам данного ребенка; должны ли предложения о внесении изменений всегда исходить из жизненных ситуаций, в которых оказываются дети, или омбудсмен вправе добиваться изменений, руководствуясь принципами и нормами международного права и т. д. (20).

Начиная с 2001 г. детские омбудсмены появились и в России (в нашей стране их официальное название — Уполномоченные по правам ребенка). В настоящее время они есть, как мы полагаем, в большинстве субъектов Российской Федерации. В Москве, Волгограде, Красноярском крае, Новгороде, Нижнем Новгороде и др. эта служба уже учреждена региональным законодательством, в других регионах она находится в стадии становления. Согласно Закону об уполномоченном о правах ребенка, принятому Мосгордумой, московский детский омбудсмен по рангу равен министру московского правительства, должен иметь юридическое образование, возраст не старше 35 лет, обладать необходимыми моральными, профессиональными и деловыми качествами. Право выдвижения на должность детского омбудсмена Закон предоставляет мэру г. Москвы, но кандидатуру утверждает городская Дума. Это — независимая  служба, хотя как сам детский омбудсмен, так и  его сотрудники считаются госчиновниками. Любая информация, касающаяся рассмотрения “детских дел”, должна быть беспрепятственно раскрыта этой службе, однако ее решения  имеют лишь рекомендательный характер. Как показал уже имеющийся опыт работы службы московского Уполномоченного по правам ребенка, около половины обращений в нее — нарушение такого права детей, как право собственности на жилое помещение. Примерно 25% обращений связаны с решением споров, с кем должны проживать дети при разводе родителей (21).

Литература

1.     Декларация прав ребенка (1959). Конвенция о правах ребенка (1989) // Международная защита прав и свобод человека : сб. документов. М.: Юридическая литература, 1990. С. 385–409.

2.     Медицина и права человека : пер. с франц. М. : Прогресс, 1992.  215 с.

3.     Врачебные ассоциации, медицинская этика и общемедицинские проблемы : Сб. официальных материалов / под ред. В. Н. Уранова. М. : ПАИМС,1995. 96 с.

4.     Revised Declaration of Lisbon on the Rights of the Patients // Bulletin of Medical Ethics, January, 1996, p. 8–10.

5.     Declaration of Ottawa on The right on the child to health care // Bulletin of Medical Ethics, №145.

6.     Кодекс медицинской деонтологии / введение и комментарий Луи Рене ; пер. с франц. Киев : Дух и литера, Сфера, 1998. 165 с.

7.     Врачебная газета. 2001, февраль.

8.     Биомедицинская этика / под ред. В. И. Покровского, Ю. М. Лопухина. Приложения. М. : Медицина, 1999. С. 217–232.

9.     Конституция Российской Федерации. Принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г. М. : Юрид. литер., 1993.

10. Уголовный кодекс Российской Федерации. Принят Государственной Думой 24 мая 1996 г. М. : Проспект, 1996. 176 с.

11. Семейный кодекс Российской Федерации. М. : Ось-89, 1996.  96 с.

12. О донорстве крови и ее компонентов // Ведом. Верх. Сов. РФ.  1993. №28. С. 1064.

13. Закон Российской Федерации «О трансплантации органов и (или) тканей человека». Приложение 1 к приказу МЗ РФ от 10.08.99, №189.

14. Федеральный закон «Об иммунопрофилактике инфекционных болезней» // Российская газета, 1998, 22 сентября.

15. Основы законодательства РФ об охране здоровья граждан // Ведом. Верх. Сов. РФ. 1993. №33  Ст. 318.

16. Деонтология в педиатрии (этические аспекты практической деятельности педиатра) / под ред. чл.-корр. АМН СССР, проф. С. Д. Носова. Л. : Медицина, 1977. 166 с.

17. Царегородцев Г. И., Иванюшкин А. Я. Некоторые нарушения медицинской этики в ХХ веке за рубежом // Деонтология в медицине : в 2 т. / под ред. Б. В. Петровского. М.: Медицина, 1988. Т. 1. С. 122–163.

18. Федеральный закон «О лекарственных средствах». М. : Ось-89, 1998. 32 с.

19. Незнанов Н. Г., Никитин Е. Н., Мирошенков П. В. Биомедицинские исследования в педиатрии // Качественная клиническая практика. 2002. №2. С. 40–48.

20. Институт уполномоченных прав человека // Круглый стол.  1992. №2. С. 12–14.

21.  Детский вопрос // Округа. Северо-Запад. 2002, 9 ноября.     

 

 

Оглавление

 

 

Павел Тищенко. Нелинейный мир культуры                                                                       3

Андрей Афонин. О Всероссийском фестивале особых театров «Протеатр»                6

Анна Щербакова. Мифологизация образа инвалида в представлении

будущих специальных психологов                                                              16

Наталия Попова. Субкультуры людей с особенностями развития                                    26

Николай Киященко. Философско-эстетические проблемы культуры                               33

Алексей Шеманов. Человек с особенностями развития: проблема

формирования рефлексии                                                                     41

Александр Иванюшкин.  Международное право, медицинская этика

 и российское законодательство о правах пациента-ребенка           61

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

_____________________________________________________

Издательство Московского гуманитарного университета

Печатно-множительное бюро

Подписано в печать 20.10.2006 г. Формат 60Х84 1/16

Усл. печ. л.4,75 Тираж 100 Заказ №

Адрес: 111395, Москва, ул. Юности, 5/1



[1] Статья  подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04-03-00373а

 

[2] Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04-03-00373а

 

[3] Во время подготовки и проведения Второго фестиваля  удалось объединить усилия Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ, Министерства образования и науки РФ, Правительства Москвы Комитет общественных связей города Москвы, Департамент социальной защиты населения города Москвы).

[4] В мероприятиях фестивальной недели Второго фестиваля «Протеатр» приняли участие более 120 человек из регионов России и ближнего зарубежья. Более 150 специалистов из Москвы принимали участие в обучающих программах. Около 2000 зрителей посетили спектакли фестиваля «Протеатр».

[5] География Второго Всероссийского фестиваля особых театров «Протеатр»: Архангельск, Астрахань, Баку (Азербайджан), Вел. Новгород, Владикавказ (респ. Алания), Дзержинск (Нижегородская обл.), Екатеринбург, Задонск (Липецкая обл.), Златоуст (Челябинская обл.), Иваново, Иркутск, Киров, Киев (Украина), Кострома, пос. Кольцово (Новосибирская обл.), Курган, Липецк, Львов (Украина), Москва, Нальчик (Кабардино-Балкария), Ниж. Новгород, Новокузнецк (Кемеровская обл.), д. Новинки (Ивановская обл.), Обнинск (Калужская обл.), Одесса (Украина), Омск, Оренбург, Павловск (Воронежская обл.), Петрозаводск (респ. Карелия), Покров (Владимирская обл.), д. Прудки (Смоленская обл.), Рязань, Саратов, Санкт-Петербург, Сергиев Пасад (Московской обл.), Советская Гавань (Хабаровский край), Ставрополь, Тверь, Улан-Удэ (респ. Бурятия), Ульяновск, Уфа, Чита, Шадринск (Курганская обл.), Ярославль.

[6] Перечень организаций, представители которых выступали с докладами на пленарных заседаниях: Институт философии РАН, Психологический институт РАО, Институт коррекционной педагогики РАО, Союз театральных деятелей, Московский городской психолого-педагогический университет, Московский государственный университет культуры и искусства, Государственный институт театрального искусства РАТИ, Московский государственный социальный университет, Научно-исследовательский институт развития образования, Государственный специализированный институт искусств при РМЦТРИ, Академия переквалификации работников искусства, культуры и туризма.

[7] Всего обучающие семинары посетило более 200 человек из регионов России и ближнего зарубежья. Среди них было более 50 режиссеров «особых театров». Таким образом, если учесть, что каждый режиссер занимается с группой 10 — 20 детей и молодых людей, можно предположить, что по самым скромным подсчетам около 3000 человек, имеющих отношение к «особому искусству», опосредованно смогут воспользоваться материалами конференции и Фестивальной недели.

 

[8] См. сборник: Социокультурная реабилитация инвалидов : метод. рекомендации / М-во труда и соц. развития РФ; Рос ин-т культурологии М-ва культуры РФ ; под общ. ред. В. И. Ломакина и др. М., 2002.

[9] Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04-03-00373а

 

[10] Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04-03-00373а

 

[11] Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04-03-00373а

 

[12]  Протеатры — это театральные коллективы, в которых актерами являются люди с ограниченными возможностями (психическими — и физическими возможностями, т. е. инвалиды).

[13] Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04-03-00373а

[14] См., напр.: Ертанова О. Н. И вновь о терминологии, или культура языка // Подходы к реабилитации детей с особенностями развития средствами образования : сб. науч. трудов и проектн. материалов / Ин-т педагогических инноваций РАО. М., 1996.

[15] Там же. С. 424–425.

[16] Эту ситуацию В. В. Сильвестров охарактеризовал как состояние диаспорийности, которую он понимал как «утрату естественной общности, т. е. укорененной в природном мире посредством традициональной деятельности родоплеменной общности». «Сам термин “диаспорийность” имеет смысл только по отношению к некоей особенной социальности, вышедшей за пределы естественной общности, но существующей еще в ее порах.  Для диаспорийной общности культивирование процесса общения является необходимым условием ее существования. Основой этого культивирования становится текстуальная запечатленность общественной связи, характера общения, благодаря чему общность может быть осознана в своей целостности и целенаправленно воспроизводиться. Это текстуальное свидетельство об осознании процесса общения и составляет культуру». Анализ теоретических концепций в советской культурологии. //  Сильвестров В. В. Культура. Деятельность. Общение. М., 1998. С. 50.

[17] См.: Жюльен Ф. Путь к цели: в обход или напрямик. Стратегия смысла в Китае и Греции. М., 2001.

[18] Может быть, поэтому неожиданно востребованной оказывается китайская философия, адаптированная к пониманию и нуждам западного человека.

[19] Сартр Ж.-П. Экзистенциализм — это гуманизм //Сумерки богов. М., 1989. С. 323.

[20] См.: Михайлов Ф. Т. Самоопределение культуры. Философский поиск. М., 2003. Особенно с. 127–153, 172–178.

[21] Мне важно скорее подчеркнуть, что в качестве идеального и существенного определяется то, что узнается всеми как единое во многих, для создания этого узнавания и служат адресуемые людьми друг другу средства подражания.

[22] «Как кажется, поэзию создали вообще две причины, притом естественные. Во-первых, подражать присуще людям с детства; они отличаются от других живых существ тем, что в высшей степени склонны к подражанию, и первые познания человек приобретает посредством  подражания. Во-вторых, подражание всем доставляет удовольствие. Доказательством этому служит то, что мы испытываем перед созданиями искусства. Мы с удовольствием смотрим на самые точные изображения того, на что в действительности смотреть неприятно, например, на изображения отвратительнейших зверей и трупов. Причиной этого служит то, что приобретать знания чрезвычайно приятно не только философам, но также и всем другим, но только другие уделяют этому мало времени. Люди получают удовольствие, рассматривая картины, потому что, глядя на них, можно учиться и соображать, что представляет каждый рисунок, например, — “это такой-то” (человек). А если раньше не случалось его видеть, то изображение доставит удовольствие не сходством, а отделкой, красками или чем-нибудь другим в таком роде (т. е. атрибутами изображения, которые показывают его качества как образа, формы узнаваемости — А. Ш.)» (Аристотель. О поэзии. 1068).

[23] Гадамер Г.-Г. Искусство и подражание //Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 236–237.

[24] См. работу М. Б. Туровского «Первобытный коллектив и индивидуум» в книге: Туровский М. Б. Предыстория интеллекта. М., 2000 (особенно с. 201–205, 207, 219–222).

[25] См. раздел «Рефлексия» в моей статье «Самоидентификация человека в современной культуре (Позиция 6,1)» в книге: Теоретическая культурология. Сер. «Энциклопедия культурологии». Москва-Екатеринбург, 2005 (особенно  с. 275–277).

[26] См. §1 гл.1 в книге: Михайлов Ф. Т. Общественное сознание и самосознание индивида. М., 1990 (особенно с.18–24).

[27] См.: Ахутин А. В. Открытие сознания (древнегреческая трагедия) // Человек и культура: Индивидуальность в истории культуры. М., 1990.

[28] Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. См. статью «Существо трагедии», помещенную в Приложениях.

[29] См. уже упомянутую статью Г.-Г. Гадамера.

[30] О понятии культурного дефицита см. статью Н. Т. Поповой «Культурные механизма развития человека (позиция 6.6)», раздел «Культурный дефицит» в книге: Теоретическая культурология (Сер. «Энциклопедия культурологии»). Москва-Екатеринбург, 2005. С. 332–333.

[31] Имея в виду также и то иное, которое к человеку не обращено, но за обращение которого сам человек хочет взять на себя ответственность, включая его в свое существование. Как писала Анна Ахматова: «Многое еще, наверно, хочет \\ Быть воспетым голосом моим».

[32] См.: Попова Н. Т. Культурные механизмы развития человека (Позиция 6.6) // Теоретическая культурология (Сер. «Энциклопедия культурологии»). Москва-Екатеринбург, 2005. С. 324–336.

[33] Стало уже общим местом клеймить привилегии, которые в Америке получает «белый, англосакс, протестант» (WASP).

[34] Статья подготовлена при финансовой поддержке РГНФ, грант 05-03-90306а/Б